Собственно говоря, в кофейне «Май» всегда пахло одинаково: пережаренными зернами, влажной шерстью пальто и чем-то неуловимо кислым, будто здесь когда-то разбили бутылку дешевого вина и плохо вытерли пол. Сегодня к этому коктейлю добавился холодный сквозняк от постоянно хлопающей двери. Каждый раз, когда кто-то входил, уличный гул врывался внутрь коротким, кусачим порывом. Знаете ли, это такое место, где уют кажется нарисованным на пыльных обоях. Температура здесь застряла где-то между «мне зябко в свитере» и «в куртке я вспотею».
Алиса сидела в углу, рассматривая свою чашку. Это была их «традиционная» посуда. Тяжелая керамика, на которой за годы использования образовалась странная сеть мелких трещин. У самого края, прямо там, где должны были касаться губы, красовался старый глубокий скол. Шершавый и серый. Знаете, это было похоже на то, как если бы вы годами носили одни и те же туфли — они уже давно потеряли форму, ногу в них ведет вправо, но вы продолжаете их надевать, потому что «так принято».
Марина громко хохотнула, и этот звук полоснул по ушам Алисы, как жестяная банка по асфальту.
— Нет, ну вы представляете? — Марина вскинула руку, и Алиса невольно уставилась на её указательный палец. Серебряное кольцо врезалось в него так сильно, что фаланга стала похожа на перетянутую ниткой сардельку. — Он мне говорит: «Марин, а может, в отпуск отдельно?». А я ему: «Щас, разбежался! Двадцать лет вместе, какой отдельно?».
Катя подхватила смех, сложив руки под столом. Кх-кх-к-кх. Суставы её пальцев издавали сухие, ритмичные щелчки. Алиса почувствовала, как внутри что-то начинает липко и медленно оседать. Так оседает пыль на заброшенной мебели в старой квартире, где давно никто не живет.
— Слушайте, — тихо произнесла Алиса, пряча палец со сколотым лаком в рукав джемпера. — А помните тот двор на Октябрьской? Где мы монетки под дерево зарывали в девяносто девятом?
Флешбэк-призрак возник мгновенно. Девочка с разбитыми коленями — маленькая Алиса — стоит под старым тополем. Пахнет дождем и пыльной травой. Марина тогда сказала: «Мы будем дружить, пока не станем старухами». И они серьезно кивали, веря, что дружба — это что-то вроде гранитного постамента, который невозможно сдвинуть с места. Тот двор казался бесконечным, а их союз — единственной незыблемой вещью в мире, где родители разводятся, а цены в магазинах меняются каждый день.
— Ой, ну началось! — Марина отмахнулась, и облако её ванильного парфюма, смешанного с запахом вейпа, ударило Алисе в нос. Стало душно. — Ты еще вспомни, как мы дедушку в парке довели. Давайте лучше обсудим, что Светка на развод подала. Столько лет коту под хвост, представляете?
Алиса посмотрела в окно. Снаружи прогрохотал трамвай, заставив чашки на столе мелко подпрыгнуть. Дзынь-дзынь. Ложечка в чашке Марины жалобно звякнула о край.
— Собственно говоря, — Алиса запнулась, пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы как обвинение. — Я на прошлой неделе ходила на этот курс по архитектуре... Ну, про который я вам писала в чате.
— Ой, Алис, ну какая архитектура? — Катя щелкнула пальцами в последний раз и вытащила из кармана пачку жвачки. — Тебе заняться нечем? Пошли лучше завтра на распродажу, там в «Атриуме» такие скидки, прямо как в девяностые у вьетнамцев. Липко, как на столе в дешевом кафе, зато дешево.
Катя протянула ей пластинку жвачки. Запах мяты смешался с запахом пережаренного кофе. Алисе вдруг стало одиноко. Знаете ли, это было то самое социальное одиночество, которое накрывает в толпе близких людей. Будто ты стоишь в центре ярко освещенной площади, вокруг тебя танцуют и поют те, кого ты знаешь всю жизнь, но твои попытки заговорить тонут в их шуме. Ты открываешь рот, а вместо звука — тишина. Пусто, как в кошельке студента в конце семестра.
Она посмотрела на Марину. Та увлеченно рассказывала про чью-то новую машину, активно жестикулируя. Внутри Алисы что-то окончательно оборвалось. Это не была злость. Это была тихая, тяжелая грусть, похожая на старое пальто, которое вдруг стало мало в плечах. Ты пытаешься вдохнуть полной грудью, а ткань трещит. И ты понимаешь: пальто не виновато. Оно осталось прежним. Это ты просто выросла. Стала шире в кости, выше ростом, другой.
Марина перестала говорить и уставилась на Алису.
— Алис, ты чего замолчала? Опять в своих облаках?
— Нет, просто... — Алиса снова коснулась скола на чашке. Шершавая керамика порезала бы губу, если бы она сделала глоток. — Просто я подумала, что нам уже не по десять лет. И даже не по двадцать.
— Ну и слава богу! — Марина снова заржала, звук был такой, будто в пустом ведре перекатываются болты. — Зато сейчас у нас есть деньги на этот паршивый кофе. Кать, ну скажи ей!
Катя не ответила, она сосредоточенно пыталась стереть пятно тональника со своего воротника, только сильнее размазывая рыжий след по белой ткани. Трамвай за окном снова проехал, заглушая слова. Этот металлический скрежет колес по рельсам казался более честным, чем их разговор.
Алиса почувствовала, как по спине пробежал холод. Ей вдруг захотелось плакать. Не от боли, а от усталости притворяться той девочкой из девяносто девятого. Устала смеяться над шутками, которые перестали быть смешными еще в институте. Устала делать вид, что сплетни о Светке — это то, что наполняет её жизнь смыслом.
Собственно говоря, дружба на автомате — это как включенный телевизор в пустой комнате. Шум есть, картинка мелькает, а смотреть некому. Ты просто платишь за электричество, которое расходуется в никуда.
— Знаете, девчонки... — Алиса начала подниматься, её шелковый шарф зашуршал, зацепившись за спинку стула.
— Куда ты? Мы же еще десерт не заказали! — Марина ухватила её за край рукава, и её слишком тугое кольцо блеснуло в тусклом свете лампы.
Алиса мягко высвободила руку. Она посмотрела на чашку со сколом. На рыжее пятно на воротнике Кати. На капли дождя, стекающие по стеклу, как по лицу.
— Я, пожалуй, пойду. Мне нужно... купить новые туфли.
— Сейчас? В такой ливень? — Катя недоуменно подняла брови.
— Да. Именно сейчас.
Алиса застегнула пальто до самого верха. Ткань натянулась на груди. Она сделала глубокий вдох, и в этот раз пуговицы не выдержали — нижняя с тихим звуком отлетела и покатилась по кафельному полу, исчезая под соседним столиком. Марина и Катя даже не заметили этого. Они уже обсуждали что-то другое, склонившись друг к другу над остывающим кофе.
Алиса толкнула тяжелую дверь. Уличный шум накрыл её с головой. Дождь мгновенно намочил волосы, смывая запах кофе и ванили. Она поправила шарф и пошла прочь, не оборачиваясь, чувствуя, как холодная влага проникает за воротник, но дышится теперь удивительно легко.
Она шла мимо витрин, в которых отражалась её одинокая фигура, и вдруг поняла, что больше не прячет левую руку в кулак. Сколотый лак на мизинце был виден всем, но ей было абсолютно всё равно.
Алиса остановилась у перехода. Светофор мигал желтым. Она достала телефон, открыла групповой чат, который назывался «Три мушкетера навсегда», и нажала на иконку настроек. Палец замер над красной надписью.
Рядом притормозила машина, обдав её фонтаном брызг.
Алиса нажала «Выйти» и убрала телефон в карман.