Глава первая. Пятница — женский день
Баня стояла на самом краю деревни Заозерье, где огороды кончались и начинался крутой спуск к воде. Старая, из потемневших от времени бревен, с покосившейся трубой, которую каждую весну собирались поправить, но так и не поправляли. Зато дым из нее шел такой, что за версту видно — топят.
— Валюх, смотри, Марь Степановна уже затопила! — Нина Петровна выглядывала в окно, придерживая занавеску. — Часа в четыре пойдем?
— Иди-иди, я тут картошку домою, — откликнулась из сеней дочка. — А то опять твоя Зойка все лучшие веники растащит.
Пятница в деревне была святым днем. Не потому что церковный какой, а потому что баня — женская. С утра уже начиналась суета: кто простыни чистые достает, кто шампунь в райцентре купленный припрятанный ищет, кто веники запаривает. А Марья Степановна, которой восемьдесят второй год, по традиции первой топила. Сколько помнили в деревне — она всегда топила. Еще при советской власти, когда баня была колхозная, она истопницей работала.
— Бесплатно теперь-то работаешь, Марь Степановна, — частенько говорила ей Зойка, деревенская острая на язык. — Взяла бы хоть по пятьдесят рублей с носа.
— Да зачем мне ваши пятьдесят рублей, — отмахивалась старушка. — Мне за баньку и помереть не страшно будет. Знаю, что добро сделала.
К четырем у бани уже собиралась компания. Человек восемь обычно, иногда больше, если кто из города приезжал — дочки, внучки деревенских. Тащили баулы с чистым бельем, узелки с вениками, кто термос с чаем, кто — с чем покрепче.
— Ох, девоньки, как я эту неделю ждала! — Галка-почтальонша первая скидывала резиновые сапоги. — У меня спина так болит, думала, не доживу до пятницы.
— Это ты, Галюня, от своего Петьки намаялась, — хихикала Зойка. — Он тебе дрова-то наколол?
— Да он вообще не колол! Я сама! Он третий день пьяный валяется, — Галка махнула рукой. — Да ладно, не о нем сейчас.
В предбаннике раздевались не спеша, разговаривая. Тут было царство женской откровенности, куда мужикам путь был заказан. Снимали с себя рабочую усталость вместе с застиранными халатами, стоптанными тапками, выцветшими платками.
— Слышь, Нинка, а правда, что Светкина Ленка из города жениха привезла? — спрашивала Зойка, устраиваясь на лавке поудобней.
— Да не жениха, какой жених, — отмахивалась Нина Петровна. — Так, друг.
— Друг! — фыркала Зойка. — В сорок лет друзья бывают только одного сорта, я те скажу!
— Тише ты, — Марья Степановна строго смотрела поверх очков. — Людей не осуждать надо, а радоваться. Хоть кто-то к нам в деревню едет, а то вымрем скоро все.
Повисало неловкое молчание. Эта тема была больной. За последние десять лет деревня съежилась вдвое. Молодежь уезжала — кто в город, кто вообще за тридевять земель. Пустые дома стояли с заколоченными окнами, а огороды зарастали бурьяном.
— Ладно, пошли париться, — первой нарушала молчание Галка. В парной встречал жар — тугой, настоящий, от камней речных, которые дед Михалыч лично собирал когда-то. Марья Степановна плеснула из ковша на каменку, и по бане разлился дух березового веника и какой-то еще травы.
— Это мята, — пояснила старушка. — Я ее в июле сушу, потом в баньку. Для легкости.
Женщины устраивались на пологах, кто выше, кто пониже. Начинался главный ритуал.
— Ну, Галюня, ложись давай, спину твою посмотрим, — Зойка деловито макала веник в шайку с горячей водой.
Она парила со знанием дела, размашисто, но не больно. Веник то взлетал высоко под потолок, нагнетая жар, то опускался на спину, вжикая паром. Галка постанывала от удовольствия.
— Э-эх, Зойка, да ты у нас лучше всяких массажистов!
— Да уж, научилась. Помню, как бабка меня еще парила, царство ей небесное. Говорила: веник — он как молитва, делать его надо с душой. Тогда и болезни уходят, и грехи.
В парной разговоры текли неспешно, между поддаваниями на каменку. Говорили обо всем и ни о чем — о ценах на картошку, о коровах, о том, что у Тамарки крыша совсем прохудилась, надо бы помочь. О детях, разъехавшихся по городам. О внуках, которых видели раз в год.
— А мой Димка звонил вчера, — рассказывала Нина Петровна, сидя на нижнем полке. — Говорит: мам, продавай дом, переезжай в город. Я тебе, говорит, однушку снимать буду.
— И че ты?
— А че я... Говорю: сынок, я отсюда только ногами вперед. Тут моя земля, тут баня моя. В городе вашем я задохнусь.
— Правильно, — одобрительно кивала Марья Степановна, поливая каменку. — Деревню бросишь — душу потеряешь.
— Да какая тут душа, Марь Степановна, — грустно усмехалась Галка. — Скоро нас тут пять старух останется. Вон, Васька Морозов уже объявление повесил — дом продает. За триста тысяч! Кто его купит?
— Купят, — неожиданно сказала Зойка. — Из города понаедут, дачи себе сделают. А нас уже не будет.
Снова молчание. Только веник шелестел да вода капала с потолка.
— Эх, не надо о грустном! — Галка первая спрыгнула с полка. — Кто в озеро?
— Я! — заверещала Зойка.
Выбежали на улицу — пятеро голых женщин, от двадцати пяти до восьмидесяти лет, с визгом и хохотом. Ноябрь на дворе, снег только-только припорошил землю, а озеро еще не встало. Черная вода подернулась у берега ледком.
— Мать честная! — заорала Зойка, прыгая с мостков. Раздался всплеск, брызги полетели во все стороны.
Одна за другой ныряли, кричали, смеялись. Марья Степановна стояла на берегу, закутанная в халат.
— Вы там не окочурьтесь, дуры! — кричала она, но в голосе было столько любви, что никак не обида.
Выбирались по очереди, красные, счастливые, живые. Бежали обратно в предбанник, где уже натоптано, тепло, на лавке расставлены кружки, термосы, банки с вареньем.
— Ох, и жизнь пошла! — Галка наливала себе чай, сыпала три ложки сахара. — Я вам, девоньки, так скажу: если б не баня, я б с ума сошла. Честное слово.
— Да мы все б сошли, — соглашалась Нина Петровна. — Тут хоть поговорить можно, душу отвести.
И говорили. О жизни, о судьбах, о деревенских новостях, которых было мало, но они обсуждались со всех сторон. Вспоминали молодость, когда деревня гудела жизнью, когда на танцы в клуб пол района съезжалось. Когда озеро летом было полно детворы, а зимой на нем каток делали.
— А помнишь, Нинка, как мы с тобой в пятьдесят девятом на этом катке познакомились с твоим Васей? — Зойка смеялась, вспоминая. — Он тебе так въехал, что ты полдеревни проехала на пятой точке!
— Да, было дело, — улыбалась Нина Петровна. — А потом он мне три года письма писал, пока в армии служил. Каждую неделю. А вернулся — сразу сватов прислал.
— Царство ему небесное, — женщины перекрестились. Василий Петрович умер два года назад, и Нина все еще носила черный платок.
— Хороший мужик был, — сказала Марья Степановна. — Не пил, работал. Таких сейчас не делают.
— Да ладно, Марь Степановна, — фыркнула Зойка. — Всегда одинаковые. И хорошие были, и плохие. Вон моему Петьке сорок пять, а он как пил в двадцать, так и пьет. Не меняются они.
Засиделись допоздна, как всегда. Баня остывала, но уходить не хотелось. Тут было тепло не только от печки — от душевности, от того, что можно было быть собой, без масок, без надрыва. Говорить о больном и смешном, плакать и смеяться, и знать, что тебя поймут.
Расходились в темноте, освещая дорогу фонариками телефонов. Кто-то забыл варежки, кто-то — половник, но ничего, в следующую пятницу вернут.
— До следующей недели, девоньки! — кричала вслед Зойка.
— До следующей! — откликались голоса в темноте.
А Марья Степановна оставалась последней, обходила баню, проверяла, все ли в порядке, закрывала на крючок дверь. Гладила рукой почерневшее бревно.
— До субботы, миленькая, — шептала она. — Завтра мужики придут, ты их тоже приласкай.
Глава вторая. Суббота — мужской день
Суббота начиналась с того, что дед Михалыч еще затемно выходил из дома с вязанкой дров. Ему было под девяносто, но топить баньку он никому не доверял.
— Михалыч, да ты чего, дай я затоплю! — кричал ему из окна Колька-тракторист, сосед.
— Иди спи, молодой, — отмахивался дед. — Баню топить надо с душой, а не абы как.
К обеду баня была готова. Мужики подтягивались по одному, по два. Не спешили, курили на завалинке, балагурили.
— Петрович, ты водку принес? — Иван Сергеевич, бывший учитель, теперь на пенсии, поправлял очки.
— А как же, — Петрович, он же Петька Галкин муж, доставал из пакета бутылку. — Без этого какая баня?
— Правильно говоришь, — одобрительно кивал дед Михалыч. — Но только после парной, не до. А то некоторые, — он строго посмотрел на Петьку, — начнут до, так их и выносить приходится.
В мужской бане было все по-другому. Меньше разговоров, больше молчания. Но молчания дружеского, когда и так все понятно. Раздевались быстро, без церемоний.
В парной Михалыч командовал как полководец:
— Петрович, ты на верхний полог не лезь, упадешь еще. Коля, дай ему веник березовый, а себе дубовый бери, ты ж здоровый.
— Михалыч, да я и на верхнем нормально буду! — огрызался Петрович, но на нижний лавку все-таки садился.
Парились основательно, серьезно. Кто-то сам, кто-то друг друга. У Михалыча веник ходил как маятник — четко, ритмично, профессионально.
— Эх, дед, золотые у тебя руки, — блаженно простонал Колька. — Ты б курсы открыл, я б записался.
— Какие курсы, дурья башка, — проворчал Михалыч, но было видно, что доволен. — Это годами нарабатывается. Я с двенадцати лет в баню хожу, отец меня парить учил. А его — дед. Вот и наука вся.
После первого захода выскакивали на улицу и в воду .
— Ааа-а-а! — орал Петрович, барахтаясь в воде. — Живой! Я живой!
— Ты вчера живой-то был? — съехидничал Иван Сергеевич. — Жена моя говорит, ты на почте так бутылку тряс, что Галка тебя еле до дому довела.
— Да это... того... — мялся Петрович. — Праздник был.
— Какой праздник, какого числа? — не унимался учитель.
— Да свой, личный, — нашелся Петрович. — День рождения тещиной кошки!
Заржали все, даже суровый Михалыч улыбнулся.
В предбаннике, за чаем (и не только), разговоры становились откровеннее. Мужики говорили о том, о чем дома молчали. О войне (Михалыч воевал, осколок в ноге носил), о работе (которой не было), о будущем (которого тоже как бы не было).
— Вы чего думаете, протянем мы еще? — спрашивал Колька, наливая по второй. — Деревня-то наша?
— А куда она денется, — философски отвечал Иван Сергеевич. — Стоит ведь. Триста лет уже. И еще постоит.
— Да кому она нужна, — махнул рукой Петрович. — Молодежь вся уехала. Вон, мой Серега говорит: пап, продавай дом, переезжай. А куда мне переезжать? Я же тут корнями врос.
— Все мы тут вросли, — тихо сказал Михалыч. — Потому и не уезжаем. Тут наша земля. Тут наши деды лежат. Тут баня наша.
Помолчали. Кто-то вытирал глаза — то ли пот, то ли еще что.
— Давайте еще раз сходим, — предложил Колька. — А то раскисли совсем.
И шли снова, в жаркую парную, где все становилось проще и яснее. Где тело отдыхало, а душа разговаривала сама с собой.
Михалыч рассказывал про войну — как в сорок третьем под Курском ранило, как в санбате лежал, как думал — не доживу. А дожил, вернулся, женился, детей поднял, дом построил. И баньку эту вот срубил, своими руками, из леса, который сам валил.
— Пятьдесят первый год был, — вспоминал он. Жена беременная, а жить негде, у тещи на печи ютимся. Думаю: надо баньку срубить, хоть помыться где-то. Взял топор, пошел в лес. Три месяца рубил, тесал. Осенью уже топили первый раз.
— И с тех пор стоит, — уважительно сказал Иван Сергеевич.
— С тех пор. Сколько человек тут перемылось — не счесть. Бабка моя, царство ей небесное, детей тут мыла, внуков. Я своих мыл. Теперь вот правнуки приезжают летом из города — и их веду.
Сидели, молчали. За окном смеркалось. В печке потрескивали дрова. Баня остывала, но уходить не хотелось.
— Михалыч, а че после тебя будет? — осмелел Петрович после третьей рюмки. — Ты ж не вечный.
— А че будет, — спокойно ответил дед. — Будете вы топить. Или не будете. Я свое дело сделал. Баньку построил, детей вырастил, землю не забросил. Помру — значит, время пришло.
— Да ты че, Михалыч, — заволновался Колька. — Ты еще сто лет проживешь!
— Не надо мне ста лет, — усмехнулся старик. — Я свое отжил. Только вот баньку жалко будет бросать. Она ж живая, понимаете? Сколько лет тут люди горе делились, радость. Она все помнит.
— Не бросим мы баньку, — твердо сказал Иван Сергеевич. — Слышь, мужики, давайте так: кто последний останется в деревне, тот и баньку доглядывает.
— Давайте, — согласились все.
Выходили в темноту довольные, чистые, легкие. Петрович даже шел прямо, не шатаясь — баня отрезвляла лучше любого рассола. Михалыч закрывал дверь, оглядывался.
Эпилог
Прошло пять лет. Деревня не умерла. Наоборот, стала потихоньку оживать. Еще три семьи переехало из города, устав от суеты. Открыли маленький магазин. Наладили интернет. Отремонтировали клуб.
Но баня осталась прежней — старой, покосившейся, с трубой, которую так и не починили. Только теперь ее топили по очереди все, кто мог. Михалыч умер, тихо, во сне, как и хотел. Перед смертью позвал к себе внука и сказал:
— Смотри за банькой. Она тут главное. Пока баня топится — деревня живет.
И баня топилась. По пятницам приходили женщины, по субботам — мужчины, по воскресеньям — семьи. Приходили и местные, и городские, и приезжие, которых становилось все больше. Кто-то впервые, с опаской. Кто-то возвращался после долгого отсутствия. Кто-то приводил детей, внуков.
И в жаркой парной, под шорох веников, под плеск воды на каменку, люди становились ближе. Смывали усталость, злобу, суету. Находили то, что потеряли в городской гонке — простоту, душевность, покой.
А баня стояла на берегу озера, дымила, грела, принимала всех. Помнила деда Михалыча, бабку Марью, всех, кто приходил сюда за сотни лет. И будет помнить еще. Потому что баня — это не просто бревна и камни. Это душа деревни, ее сердце, которое бьется и не остановится, пока есть люди, готовые растопить печь, плеснуть воду на каменку и сказать:
— Легкого пару.
---------------------------------------------------------------------------------------------
Большая просьба подписаться на мой канал . Вам не в тягость , а мне в радость .
(По секрету скажу – дальше будет ещё интереснее )