Вместо пролога: шум старого телевизора
Я помню то время, когда телевизор был не плоским экраном, а тяжелым, дышащим ламповым ящиком, который грел воздух в комнате и потрескивал, настраиваясь на волну. В каждом доме пахло чем-то своим: щами, нафталином, а в детской — еще и слегка типографской краской от книг. И вот по субботам, когда за окном сгущались московские или, скажем, саратовские сумерки, из этого ящика начинал звучать голос. Не диктора с сухим «Внимание, в эфире…», а странного, грустноватого и одновременно озорного человечка, который жил в пластилиновом или рисованном мире. Это был Эдуард Успенский, хотя мы, дети, тогда знали только его персонажей: болтливую старуху Шапокляк, угрюмого, но доброго крокодила Гену, безымянного зверька с большими ушами, которого весь Союз назвал Чебурашкой.
Теперь, когда я сам уже человек, проживший многое, с хрустом в коленях и сединой в висках, я часто думаю: а почему, собственно, этот инженер, драматург и сценарист стал для нас чем-то большим, чем просто фамилией на обложке? Почему мы до сих пор, в эпоху Илона Маска и нейросетей, цитируем «Крокодила Гену и Чебурашку»? Или «Каникулы в Простоквашино», где Дядя Федор рассуждает о смысле жизни с котом, который съел колбасу?
Потому что Успенский оказался тем редким взрослым, который помнил, каково это — быть маленьким. И он не просто помнил — он легитимизировал детство как полноценную, серьезную и трагикомичную территорию человеческой души.
Детство: начало личности в послевоенном аду
Чтобы понять, откуда у человека берется этот дар — говорить с детьми на равных, без заискивания и сюсюканья, — нужно заглянуть в его собственное начало. Эдик Успенский родился в 1937 году. Это магическое и страшное число. 37-й. Запах большого террора, разлитый в воздухе, еще не выветрился. Он родился в Егорьевске, под Москвой, в семье партийного работника и инженера. Казалось бы, номенклатурный рай, но рай этот был колючим.
Его детство пришлось на войну. Это не значит, что он воевал с винтовкой наперевес — нет. Но война — это всегда пустота. Пустота на столе, пустота в сердце отца, ушедшего на фронт, и тихий, сдавленный плач матери по ночам, когда кажется, что дети спят. Эдик не спал. Дети всегда слышат то, что им не положено. Он впитал эту атмосферу ожидания беды и хрупкости бытия.
После войны была эвакуация, разруха, голод, который не сравнить с диетами современных блогеров. Но именно в этой пустоте рождается фантазия. У ребенка, у которого нет игрушек, самая лучшая игрушка — это голова. Он придумывал миры, чтобы спастись от реальности. Это потом он скажет, что все его истории — про одиноких существ, ищущих дом. Чебурашка — бездомный, Гена — одинокий крокодил, дядя Федор — ребенок, которого не понимают родители. Это всё он. Тот самый мальчик в потертом пиджачке, который сидел на подоконнике коммуналки и смотрел, как во дворе мальчишки гоняют тряпичный мяч.
Ему было больно смотреть на мир. Но он не озлобился. Он решил этот мир перепридумать. И это ключевое. Не сбежать в фантазию навсегда, как делают многие, а взять реальность за шкирку и слегка её повернуть, добавив доброй нелепости.
Юность: инженер, который ошибся дверью
Юность Успенского — это история про «не ту дверь», которая оказалась единственно верной. Он пошел в Московский авиационный институт. Инженер. Ракетные двигатели. Математика. Сопромат. В советское время это было круто, престижно, надежно. Родители могли спать спокойно: сын при деле, у него «режим», «чертежи», «точность».
И действительно, Успенский оказался человеком аналитического, жесткого ума. Он любил математику за её честность: дважды два — четыре, никакой лирики. Казалось, перед нами будущий академик, сухой и расчетливый мужчина в очках. Но в стенах МАИ, где пахло окалиной и соляркой, случился перелом. Он начал писать. Сначала — смешные студенческие рассказы, потом — сценарии для капустников. Это был тот самый случай, когда талант, как нефть, прорывается сквозь гранитные слои технического образования.
Его путь в детскую литературу вообще смешной и почти детективный. Он начал работать в пионерском лагере. Представьте себе: молодой инженер, который умеет считать интегралы, вдруг оказывается в окружении визгливой, сопливой, вечно голодной оравы детей. Чтобы их утихомирить, он рассказывал им истории. Истории про то, что где-то в телефонной будке живет крокодил, который днем работает в зоопарке, а вечером мучается от одиночества. Дети замирали. Им не нужны были формулы сопромата. Им нужна была правда про одиночество.
Так математическое мышление встретилось с гуманитарным сердцем. Успенский понял главное: в литературе, как и в математике, есть своя алгебра. Если ты строишь сюжет, он должен быть точным, как теорема. Ни одного лишнего персонажа. Ни одной фальшивой эмоции. Он начал писать, как инженер: сначала рассчитать конструкцию (сюжет), потом проверить на прочность (смешно ли детям?), потом запустить в серию.
Зрелость: рождение Чебурашки и битва за Простоквашино
Настоящая жизнь, та самая, которую мы знаем и любим, началась для Успенского в конце шестидесятых. Он уже был автором «Крокодила Гены и его друзей». И тут в игру вступил случай, который он сам потом называл «подарком судьбы».
Однажды на таможне он увидел странную коробку с тропическими фруктами. В коробке, кроме испорченных апельсинов, лежала какая-то неведомая зверушка. Лемура? Или детеныша гориллы? Таможенники недоумевали. А Успенский, как истинный писатель, присвоил эту случайность. Он назвал зверька Чебурашкой. Слово старинное, нижегородское, означающее «неваляшка» или «зверек, который постоянно падает и не может устоять на ногах».
И вот здесь началась магия. Чебурашка — это существо без прошлого, без рода, без племени. Он прибыл в коробке с апельсинами — символом советского дефицита, символом тепла из ниоткуда. Он не знает, кто он. «Я был когда-то странной игрушкой безымянной». Это ведь формула каждого ребенка. Каждый малыш в глубине души чувствует себя Чебурашкой: его принесли в этот мир, поставили на полку, но он всё падает, у него большие нелепые уши, и его никто не понимает.
Успенский создал не просто персонажа. Он создал архетип. И в этом его гений. Вместе с художником Леонидом Шварцманом они подарили миру большие печальные глаза, которые смотрели с экрана доверчиво и наивно. Но за этой наивностью стояла мощная идеология: мир жесток, в нем есть вредная старуха с крысой, есть одиночество, но если ты находишь друга (хоть крокодила, хоть льва Чандра), то ты не пропадешь.
Параллельно с Чебурашкой зрела «Простоквашино». Это уже совсем другая история. Это не сказка про экзотического зверька, а почти документальная проза про советскую жизнь. Дядя Федор — мальчик-индиго, который умеет готовить суп и управляться с техникой. Кот Матроскин — хозяйственный прагматик, мечтающий о корове. Шарик — романтик-фотограф. Печкин — почтальон с усами и комплексом неполноценности.
Успенский писал «Простоквашино» для детей, но про взрослых. Посмотрите, какая там драматургия! Ребенок уходит из дома, потому что родители запрещают заводить животных. Родители сходят с ума от горя. А потом все находят компромисс. В советской литературе для детей тема «ухода из дома» была табуирована. Считалось, что дети должны слушаться старших. Успенский взорвал эту систему. Он сказал: «Ребенок имеет право на свою территорию, на свое мнение, даже на свою деревню Простоквашино».
И взрослые, читая эти книги, не злились. Они смеялись. Потому что узнавали себя. Узнавали свою бюрократическую тупость в лице Печкина («Я почему вредный был? Потому что у меня велосипеда не было»). Узнавали свою мечту о простой жизни в Матроскине.
Испытания: между славой и пропастью
Но любой, кто думает, что жизнь Успенского была сахарной, глубоко ошибается. Судьба советского писателя — это американские горки. Сегодня ты кумир миллионов, завтра — персон нон грата, если твои шутки показались кому-то слишком острыми.
Успенский был неудобным человеком. Он не вписывался в образ «доброго дедушки Корнея Чуковского» или «Агнии Барто в платочке». Он был резким, ироничным, азартным. Он любил азартные игры, карты, обладал характером бойцовским, жестким. В творческих союзах его недолюбливали за независимость. Он мог выступить против травли коллеги, мог написать письмо в ЦК, если считал, что поступают несправедливо. Для человека, чьи книги печатались миллионными тиражами, это было самоубийственно. Но он шел на это.
В девяностые, когда рухнул Союз, рухнул и привычный книжный рынок. Тиражей нет, издательства платят копейки, а то и «натурой» — книгами же. Успенский, который привык быть королем, оказался в ситуации выживания. Он начал много работать на телевидении — «АБВГДейка», «Радионяня», «В нашу гавань заходили корабли». Он хватался за всё, чтобы не утонуть.
И тут проявилась другая сторона его личности — не писательская, а человеческая. Он был уставшим, больным. Он много курил, у него были проблемы с сердцем. Он поздно нашел счастье в личной жизни. Его браки были сложными, полными творческих и бытовых бурь. Женщинам рядом с ним приходилось нелегко: гений, который пишет про «простоквашинскую идиллию», в реальности мог быть взрывным и требовательным.
Но знаете, что меня всегда поражало? Он никогда не ныл. Никогда не жаловался на эпоху, на неблагодарных читателей, на то, что его обошли премиями. Он относился к литературе как к тяжелой мужской работе. Как к шахте. Спустился в забой — наковырял угля (историй), поднялся на поверхность — отдай людям. И снова вниз.
Характер: одиночество творца
Попробуем заглянуть внутрь этого человека. Каким он был? Я никогда не встречал его лично, но, перечитав сотни его интервью и мемуаров, вижу портрет.
Он был высокий, крупный, с лицом, которое в молодости казалось открытым, а в старости — выветренным и печальным. Глаза — умные, цепкие, слегка насмешливые. Успенский любил провокацию. Он мог надеть яркий пиджак там, где все ходили в сером, мог сказать в телеэфире то, от чего ведущий терял дар речи. Но это была не бравада, а защита. Творческий человек, который пишет для детей, постоянно рискует скатиться либо в морализаторство, либо в сентиментальность. Он ненавидел и то, и другое.
Его главным врагом была фальшь. Он на дух не выносил «правильные» советские книжки про примерных пионеров. Он говорил: «Если в книге ребенок поступает всегда правильно — это вранье. Дети такие же сложные, как взрослые. Они завидуют, ревнуют, жадничают и боятся. Про это и надо писать».
Помните, как Матроскин говорит: «Я и так худой, а буду без молока — совсем пропаду»? Это же не просто кот. Это маленький человечек, который боится, что его не накормят. Успенский понимал базовые страхи: голод, одиночество, изгнание. Он прошел через них сам. И он учил детей не бояться этих страхов, а называть их своими именами.
Он был одинок в толпе поклонников. Это парадокс детских писателей: они дарят тепло всем, но сами часто замерзают. К вечеру, когда заканчивались встречи, интервью, съемки, он оставался наедине с листом бумаги. И писал. Он не мог не писать. Это была его молитва, его способ упорядочить хаос.
Семья и люди: стержень и трещины
Говоря о нем, невозможно обойти тему семьи. Успенский был женат трижды. Первая жена, Римма, была его однокурсницей. Именно она первой оценила его литературные опыты, именно она была рядом, когда он уходил из инженерии в литературу — шаг, который в шестидесятые был почти безумным. Потом была Элеонора, в браке с которой родилась его дочь Татьяна. И третья жена, Елена, с которой он прожил последние годы.
Каждая женщина рядом с ним проходила свой крест. Творческая ревность, нехватка денег, бесконечные телефонные звонки, редактирование рукописей. Он был эгоцентричен — это правда. Любой большой творец эгоцентричен, как солнце: все вращается вокруг него. Но он умел быть благодарным. В его книгах разбросано столько нежности к женщинам (вспомните маму дяди Федора — нервную, любящую, уставшую), что ясно: он их видел, он их понимал.
Дочь Татьяну он обожал, хотя, как многие работающие отцы, был виноват перед ней за то, что слишком много пропадал. Он посвящал ей сказки, он возил её в творческие командировки. Но когда она выросла и выбрала свою жизнь, он не лез с советами. Он уважал чужой суверенитет. Это из книжек про Простоквашино: «Свобода — это когда никто никому не мешает».
С друзьями ему повезло. Григорий Остер, автор «Вредных советов», был его близким другом и соратником. Они понимали друг друга с полуслова. Два хулигана от детской литературы, два человека, которые вернули детям право на шалость и глупость. Вместе они держали оборону в девяностые, когда казалось, что детская книга умерла, и всех захватили «Покемоны» и западные комиксы.
Успенский не был святым. Он мог поссориться из-за гонорара, мог не ответить на письмо поклонника, если был в запаре. Но он был живым. И эта живость, эта «непричесанность» его текстов цепляла сильнее любой глянцевой правильности.
Значение для времени: диагност эпохи
Теперь, когда его нет (он ушел в 2018-м), я все чаще ловлю себя на мысли, что Успенский оказался пророком. Он предсказал общество потребления в «Пластилиновой вороне», он предсказал кризис семьи в «Простоквашино» (родители работают, ребенок предоставлен себе), он предсказал феномен «странных домашних животных», когда кошки и собаки становятся полноценной заменой детям.
А его Чебурашка стал не просто персонажем. Он стал брендом, символом, даже мемом. Японцы, эти тонкие эстеты, влюбились в нашего ушастого зверя и сделали свою версию мультфильма. Там Чебурашка стал ещё более трогательным, ещё более «саби» — красотой печали. И знаете, мне кажется, Успенский был доволен. Потому что он всегда хотел, чтобы его истории вышли за границы «советского» и стали общечеловеческими.
Он показал миру, что детство — это не подготовка к жизни. Это сама жизнь. Самая настоящая, жестокая и прекрасная. Когда ребенок читает Успенского, он не учится «быть хорошим» в лоб. Он учится договариваться с котом, который говорит: «Чтобы купить корову, нужно продать что-то ненужное». Он учится экономике, психологии, дипломатии — через смех.
Успенский был педагогом от бога, но он тщательно это скрывал. Его метод — смех без издевки. Он мог высмеять жадность, трусость, глупость, но никогда — самого человека. Даже старуха Шапокляк у него не злодейка, а одинокая старая дама, которой не хватает адреналина. Когда она находит друзей (в конце концов, ее принимают в компанию), она перестает пакостить. Это глубокая мысль: зло — это всегда от одиночества.
Размышления о судьбе: зачем мы здесь?
Каждый раз, когда я думаю об Эдуарде Николаевиче, я задаю себе этот сакраментальный вопрос: зачем вообще человек приходит в литературу, особенно детскую? Ради славы? Денег? Бессмертия?
Думаю, для Успенского ответ был проще и страшнее: чтобы не сойти с ума от тоски. Он жил в эпоху, когда настоящая человеческая доброта была дефицитом, как апельсины в тех самых ящиках. Кругом были лозунги, парады, очереди за туалетной бумагой. И в этой серой, бетонной реальности он решил построить свой «остров». Остров, где живут разумные звери, где почтальон может ошибаться, а мальчик может уйти в деревню и найти там счастье.
Это бегство? Нет. Это создание параллельной реальности, которая влияет на основную. Сколько людей, выросших на его книгах, стали терпимее, добрее, смешнее? Сколько родителей, читая «Дядю Федора» на ночь, вдруг понимали, что их собственный ребенок — такой же сложный, отдельный мир, и не надо его ломать?
Его судьба — это судьба инженера человеческих душ. Он рассчитал формулу добра. Формула проста: нелепый персонаж + тяжелые обстоятельства + один настоящий друг = счастье. Всё. Больше ничего не нужно. Не нужен огромный дом, не нужна машина, не нужны миллионы. Нужен кто-то, кто скажет: «А давай жить вместе?»
И это, наверное, самое сильное, что он сделал. Он легитимизировал нашу потребность в Другом. В современном мире, где мы все превращаемся в одиноких роботов с айфонами, его книги кричат нам: «Остановитесь! Посмотрите на того, кто рядом! Может быть, это ваш Чебурашка?»
Финал: свет погас, но тепло осталось
В конце августа 2018 года новости сообщили: Эдуард Успенский умер. У него был рак. Он долго и мужественно боролся, но организм сдался. В последние годы он почти не выходил из дома, но продолжал писать. До последнего дня он оставался тем самым инженером, который не мог не работать.
Я помню, как в тот день в соцсетях был траур. Люди моего поколения, поколения тридцати-сорокалетних, вдруг осознали, что умер не просто писатель. Умер кусочек нашего детства. Умер тот голос, который шептал нам по ночам: «Ничего страшного, если ты странный. Ничего страшного, если у тебя большие уши. Найдется и на тебя крокодил».
Он лежит на Троекуровском кладбище. Памятник там, говорят, скромный. Но разве дело в граните? Его настоящий памятник — это мультфильмы, которые смотрят наши дети, и внуки, и правнуки. Потому что «Крокодил Гена» не стареет. Там нет айфонов и интернета, там есть вечные вещи: дружба, предательство, поиск дома.
Однажды я смотрел старое интервью с ним. Журналист спросил: «Эдуард Николаевич, вы верите в Бога?» Он помолчал, затянулся сигаретой (он много курил, это была его слабость и его мука) и ответил: «Я верю в Чебурашку. Потому что Чебурашка — это чудо, которое случилось у меня на глазах. И если чудеса возможны в литературе, то, значит, они возможны и в жизни».
И это, наверное, лучший ответ для человека, который заселил наше детство. Он ушел, но оставил нам инструкцию по сборке счастья. Надо взять пустую коробку из-под апельсинов, добавить в неё капельку одиночества, щепотку юмора и огромную порцию веры в то, что даже самый ушастый и непонятный зверь найдет свой дом.
Спи спокойно, инженер. Ты построил самую надежную ракету. Она называется «Детство». И она до сих пор летит.
***