Ранней весной решил я сходить на кладбище, навестить родных и близких. Долго стоял у оградки, внутри которой похоронены Матвей Иванович и Прасковья Егоровна, дорогие моему сердцу старички.
Прочитал молитвы, поклонился, а потом стал вспоминать «преданья старины глубокой», которыми они со мной делились. Как-то у меня с ними зашел разговор о баннике, овиннике, домовом. (Помните рассказ «Чур, меня!»?) А вот про полевиц Прасковья Егоровна постеснялась поведать, сославшись на то, что об этом Матвей Иванович лучше знает.
Дед Матвей по жизни не был слишком словоохотливым, больше отмалчивался. Но вот, помню, однажды, тоже весной, возвращались мы с ним с глухариной охоты, до избушки идти около часа.
- Матвей Иванович! – сказал я своему товарищу, идя рядом с ним по лесной тропинке. – А кто такие полевицы, про которых Прасковья Егоровна не стала мне рассказывать?
- Чувствуешь, землей пахнет? – спросил на ходу Матвей Иванович. – Весна. Пахать скоро надо будет. А полевицы – это духи земли-кормилицы, душа ее.
Раньше, в старину, наши деды и прадеды прямо боготворили землю, старались задобрить ее, чтобы был хороший урожай хлеба и всего прочего.
Знаешь ли ты, что вокруг деревень земля исстари делилась на полосы: урожайная земля, похуже и всякие неудобицы? Так вот, у каждого хозяина участочки были разбросаны по околицам и за ее пределами. Некоторые клочки земли находились совсем далеко, с них традиционно и начинали землю пахать и засеивать.
Обычно дружно, всей деревней, в один день выезжали на самые дальние полосы. Тут такое дело, понимаешь, выезжали муж и жена, обязательно оба. Баба, она завсегда нужна: есть приготовить, рубаху состирнуть, сноровистую лошадь, пока она не обвыкнет, надо под уздцы поводить. Но главное, ты не смейся, вера у людей существовала, обычай такой, чтобы земля богатый урожай родила, ее надо было, скажем так, оплодотворить. Вот тут без бабы никак. Не смеешься?
- Нет, дед Матвей, даже не улыбаюсь. Я догадывался об этом.
- Ночью, накануне, значится, в шалаше муж с женой обнимались, «землю ублажали», потом с утра до обеда пахали, а во второй половине дня, ближе к вечеру, в складчину для всех пахарей общая гулянка. У большого костра выпивали, песни пели, плясали. Вот это и есть праздник первой борозды.
- Ты, Матвей Иваныч, ездил на дальние полосы?
- А чем я хуже других? – без обиды, но с удивлением спросил мой приятель. – Ты слушай дальше и не перебивай. Вниз лучше смотри, а то подвернешь ногу – неси тебя потом до места.
Тут такая теперь история. Давно это было, я тогда, как говорится, под стол пешком ходил и по улице без порток бегал, отец мой Иван Петрович потом рассказал.
Жил в нашей деревне молодой мужик Прохор Емелин. Хорошо жил, мужик крепкий, работящий. Жена Валентина ему под стать, двух малышей уже одного за другим родила.
Весной собрались вместе со всеми Емелины на самый отдаленный участок. И тут вдруг Валентина занемогла. Вроде и жара нет, а голову от подушки поднять не может. Лежит баба, охает, плачет – а что тут поделаешь.
Приехал фельдшер из села, дал порошок и велел несколько дней больной лежать. Хороший фельдшер тогда был, Петр Тихонович. Его многие до сих пор добром вспоминают. Позови – в любую погоду приедет, больному поможет, стаканчик самогону обязательно выпьет, остальную четверть, конечно, с собой на дорожку возьмет.
Пригорюнился Прохор: как быть?
Тут Валентина слабым голосом говорит ему:
- Ты прости меня, Прошенька, подвела я тебя. А с собой позови Надю Нинину. Она нам по-свойски, крестница моей тетки Меланьи, поэтому не должна отказать.
«Бредит баба, - подумал Прохор. – Или чудит по причине болезни».
Надя Нинина жила недалеко, через три дома; жила, похоронив родителей, одна. Ей уже лет тридцать, замужем не бывала: не нашлось для нее жениха. Вроде бы и девка без изъяна, слегка рябая, правда, но все у неё, как говорится, при ней было. Никуда не ходила, потому что девичью компанию переросла и к бабам не пристала.
Пришел Прохор к Надежде со своим странным предложением, так и так, мол, не откажи, сама Валентина к тебе направила.
Та выслушала мужика, вроде как смутилась и даже покраснела, но головой, соглашаясь, кивнула.
- И как? Состоялся праздник первой борозды? – не выдержав, все-таки расхохотался я.
Матвей Иванович тоже улыбнулся:
- Почти неделю пахали, сеяли, соблюдая традиции и обычаи. Но вот приехал Прохор домой – как там, все ли в порядке? Валентина, оказалось, ничего, уже окрепла, сама управляется по хозяйству, баньку истопила для мужа.
Долго парился и мылся мужик в бане. И думал, как же ему о самом главном поговорить с женой, все же неловко ему признаваться, что и как там было. Пришел из бани и остолбенел: сидят за столом рядышком Валентина и Надежда. Видно, что выпили: раскраснелись, обе веселые, что-то говорят друг дружке, смеются, а тут и песню затянули.
Сел мужик напротив баб, полюбовался на них, налил себе полный стакан, молча выпил, закусил и тоже стал подпевать – так и закончили песню втроем.
- Какую хоть песню-то пели?- спросил я деда Матвея.
- А кто это знает? Да и какая разница?
- А дальше как они жили?
- Отец говорил, что хорошо жили. Валентина четверых или пятерых еще родила. Надя Нинина ее не догнала, но троих точно тоже успела родить. И те, и эти ребятишки Прохора тятей звали. Вот так и жили. Всё! Можешь хохотать на весь лес.
- Глико, чо творилось, чо удумали, - пошутил я на старинный лад.
- В деревне по первОй над этим посмеивались, потом ничего, привыкли. А мужики, конечно, еще и завидовали Прохору. Не все так просто в жизни!
(Щеглов Владимир, Николаева Эльвира).