Её Исаковский сочинил в 1938 году. Когда, считается, был в основном построен социализм (так тогда назывался лжесоциализм).
Построили – выдохнули. Можно передохнуть, так наверно, решил Исаковский, выражая, в общем-то, усталость от пятилеток индустриализации.
Стахановское движение началось когда? – В 1935-м. – А какие были даты пятилеток? – Первая – 1928–1932, вторая – 1933–1937.
Всё сходится в мире Исаковского с его «Катюшей».
Я потому так пишу, что читал, что он и Твардовский открыли спокойную фазу в общественном настроении в СССР. Предыдущая, понимай, была фаза пафосная, инерция Октябрьской революции. А новая воспела, если не стесняться говорить, ме-щан-ство.
И выражалась новая фаза простотой языка.
КАТЮША
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег на крутой.
.
Выходила, песню заводила
Про степного сизого орла,
Про того, которого любила,
Про того, чьи письма берегла.
.
Ой ты, песня, песенка девичья,
Ты лети за ясным солнцем вслед:
И бойцу на дальнем пограничье
От Катюши передай привет.
.
Пусть он вспомнит девушку простую,
Пусть услышит, как она поет,
Пусть он землю бережет родную,
А любовь Катюша сбережет.
.
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег на крутой.
1938
А тогда родившийся я по необходимости впал в другой пафос – эйфории от великой Победы. Думалось какой-то прослойке, что теперь-то никаких преград не будет перед построением коммунизма. Мне-то тогда, сразу после победы, было всего 7 лет, Но я успел через сколько-то (мало) лет попасть в инерцию того подъёма. Да так духовно в нём и остался на всю жизнь.
И потому при малейшем воспарении в символизм простых, в общем, стихов Исаковского («Пусть услышит, как она поет») мои глаза увлажняются – так высоко (в символистское сверхбудущее) меня сразу закидывает (где я и сейчас пребываю, после поражения идеи коммунизма в 1991 году).
Порыв ввысь следующей строки на меня почему-то не действует, хоть я – дитя войны. Её перспектива аж лишила меня братика или сестрички, а сама она – отца. Но это не было предметом моих переживаний (отец умер от развязанной фашистами бактериологической войны, о которой не распространяются, и я не связывал войну и смерть отца; тем паче был пустым сотрясением воздуха, рассказ мамы, почему я у неё один ребёнок). Кроме того слова «на дальнем пограничье» в моей голове связывались с дальневосточной границей. Хм. Я какое-то время, не расслышав, пел: «Пополыли у мамы над рекой». Ничтоже сумняшеся.
И вот теперь, хоть я и узнал о (наверно же подсознательном в атмосфере тогдашнего подъёма) мещанском идеале, вдохновившем Исаковского на создание этих стихов, для меня общественно-пафосные строки как бы не существуют. Существует только личное. Всё в стихах близкое, осязаемое: «яблони и груши» в Катином саду около её дома в древне; они расцветают. Весна. Кровь волнуется. Река – под домом. На ней – туманы. Над ней – берег. Есть правило: «Предлог обычно не повторяется в целях благозвучия» (https://evartist.narod.ru/text1/67.htm). Но в стилизации под просторечие – можно: «На высокий берег на крутой». С высокого – далеко видно. Ассоциация – что далеко и слышно. И вот – Катюша поёт. Ему. Любимому. Хоть и в образе, но – зримом. Парень-орёл. Ореол далёкости, которую любовь преодолевает. И всё очень естественно. Но – скорее душевное, чем духовное. Человеческое. Здешнее.
Нет, вскоре начавшаяся война потребовала духовного. И оно было явлено. Но – поневоле. А когда война кончилась, тем естественнее мещанское устремление всенародно продолжилось.
И – мы покатились вниз.
Так приятно…
В капитализм. Который и есть – с некоторой точки зрения – строй для удовлетворения потребностей, что ниже пояса.
4 апреля 2026 г.
