Наталья вставила ключ в замок маминой квартиры — ключ не повернулся. Она надавила, дёрнула на себя. Замок был другой, новенький, жёлтый. Наталья постучала.
Дверь открыла незнакомая девушка лет двадцати пяти, в трикотажных штанах и растянутой майке. На руках — ребёнок месяцев восьми, в одном подгузнике. Из квартиры тянуло масляной краской и чем-то жареным.
— Вы к кому? — спросила девушка, отступая в коридор.
Наталья смотрела через её плечо на стены прихожей. Обои, которые мама клеила в позапрошлом году — бежевые, с мелким рисунком, мама полдня выбирала оттенок, — были ободраны до бетона. На полу вдоль стен лежал полиэтилен, прижатый малярным скотчем.
— Я Наталья. Это квартира моей мамы. А вы кто?
Девушка оказалась Кристиной, женой Дениса — сына Виктора. Наталья про Дениса знала мало: видела его последний раз на маминых похоронах в январе, тощий парень в короткой куртке, стоял в стороне и ковырял телефон. Теперь, выходит, он жил здесь, в маминой двушке, с женой и ребёнком.
Кристина провела её на кухню, подвинула табурет. Мамин холодильник «Атлант» стоял на прежнем месте, но сверху на нём лежали стопка памперсов и пачка детского питания. Наталья села и набрала Виктора.
— Витя, я в маминой квартире. Тут живут люди. Какие-то люди, в маминой квартире.
— Наташ, я через пятнадцать минут подъеду. Не кипятись, я всё объясню.
Наталья положила телефон на стол. Кристина молча налила ей чай в незнакомую кружку — не мамину. Маминых кружек, белых с синими цветами, в сушилке не было.
— А где кружки были, такие, белые? — спросила Наталья.
— Не знаю. Когда мы заехали, тут уже ничего такого не было. Жанна Николаевна, наверное, убрала.
Жанна Николаевна — жена Виктора. Значит, Жанна уже тут хозяйничала. Уже решила, что оставить, что выкинуть. Обои содрать, кружки вынести.
Виктор приехал не через пятнадцать минут, а через сорок. За это время Наталья успела пройти по квартире. В большой комнате стояла детская кроватка и разложенный диван — не мамин. Мамин шкаф с зеркалом на дверце, в котором Наталья когда-то рассматривала себя перед школьными дискотеками, был сдвинут в угол, стекло заклеено малярным скотчем, чтобы ребёнок не разбил.
В маленькой комнате — тоже чужое. Компьютерный стол, кресло-мешок, коробки. Маминых фотографий на стенах не осталось, даже гвозди вынули.
Виктор вошёл, вытер ноги о коврик и обнял Наталью — быстро, одной рукой, как обнимают коллегу на корпоративе.
— Наташ, ну ты чего, ну давай по-честному, давай сядем и поговорим.
— Давай, — сказала Наталья. — Давай по-честному.
Он сел напротив, расстегнул куртку. Погрузнел за эти два месяца. Лицо широкое, отцовское.
— Дениска с Кристиной снимали однушку за двадцатку в месяц. Ребёнок маленький, денег нет. Я пустил их сюда временно, пока всё не решится.
— Витя. Квартира не твоя. Квартира мамина. По закону — наша пополам.
— Наташ, давай по-честному. Я последний год к маме каждый день ходил. Каждый. Утром забегал перед работой, вечером после. Памперсы менял, кашу варил, скорую вызывал три раза. Ты где была?
— Я каждый месяц переводила по пятнадцать тысяч. На лекарства, на продукты, на сиделку.
— Деньги — это не уход, Наташ. Деньги — это чтоб совесть не мучила. Перевела и забыла.
Наталья стиснула руки на коленях.
— Я из Ярославля не могла каждый день ездить, ты это прекрасно знаешь. Я работаю на полторы ставки.
— А я не работаю, по-твоему? У меня тоже полная занятость. Только я находил время, а ты — нет.
Он поставил перед ней телефон, открыл калькулятор.
— Слушай. Я не жадный. Квартиру оценили, с ремонтом, в этом районе двушка уходит за четыре восемьсот — пять. Я тебе даю пятьсот тысяч. Наличкой, сразу, без всяких судов и нервов.
— Пятьсот? — Наталья переспросила, потому что решила, что ослышалась. — Квартира — пять миллионов. Моя половина — два с половиной. А ты предлагаешь пятьсот.
— Пятьсот тысяч — и скажи спасибо, что вообще даю. Я год жизни на маму положил. Год. У меня спина теперь не разгибается от этих перекладываний. А ты деньги на карту кидала из своего Ярославля и думала — ухаживаю.
Кристина тихо встала и вышла из кухни с ребёнком.
Наталья уехала последней «Ласточкой». Три часа в полупустом вагоне, прислонилась к стеклу, но думать не получалось — мысли крутились и никуда не вели. Четыре восемьсот. Пятьсот. Дениска с семьёй уже живёт. Ремонт делает. Обои мамины содрал.
В Ярославле на вокзале она позвонила дочери.
— Алин, ты можешь завтра утром найти мне юриста? Нормального, по наследственным делам.
— Мам, что случилось?
— Дядя Витя маминой квартирой распорядился. Без меня.
Алина помолчала.
— Я найду. Мне девочка на работе советовала, у её тётки похожая ситуация была.
Юриста звали Ирина Сергеевна, лет сорока, кабинет — в бывшей парикмахерской на первом этаже жилого дома. Наталья рассказывала двадцать минут, Ирина Сергеевна слушала и записывала на листке от руки, почерком, который разбирала, видимо, только она сама.
— Так. А завещание?
— Какое завещание? Мама никогда не говорила про завещание. Мы с Витей — единственные наследники, по закону пополам.
— Вы у нотариуса были? Наследственное дело открыли?
— Нет ещё, собиралась на следующей неделе. Шесть месяцев ведь с момента смерти.
— Вот с этого и начнём. Езжайте к нотариусу в Тверь, подавайте заявление о принятии наследства и запрашивайте информацию о наследственном деле. Если брат уже подал — узнаете, какие документы в деле.
Наталья поехала через два дня, отпросилась с работы. Нотариус — Колпакова Вера Дмитриевна, толстая папка на столе, очки на кончике носа.
— Наследственное дело открыто. Ваш брат, Виктор Анатольевич, подал заявление в феврале. И представил завещание.
— Какое завещание?
— Завещание вашей матери от четвёртого октября прошлого года. Всё имущество завещано Виктору Анатольевичу.
Наталья смотрела на нотариуса и не могла сообразить, какой октябрь, какое завещание. Мама в октябре уже путала день с ночью. Звонила Наталье в три часа ночи и спрашивала, почему не приходит молочник. Какой молочник, мама, какой октябрь.
— Я могу увидеть завещание?
— Вы — наследник по закону, имеете право ознакомиться. Вот копия.
Лист, напечатанный на компьютере. Подпись — мамина, корявая, буквы пляшут. Дата — четвёртое октября. Заверено нотариусом Сидоровым И. П.
— А кто такой Сидоров И. П.?
— Это нотариус, который удостоверил завещание. Не из нашей конторы, у него частная практика. На Пролетарской, кажется.
Ирина Сергеевна выслушала Наталью по телефону и говорила ровно, без эмоций.
— Значит так. Завещание оспаривается, если на момент подписания человек не мог понимать значение своих действий. У вашей мамы были обращения к неврологу?
— Да, я её возила летом. Ей ставили, сейчас скажу, у меня выписка где-то была — дисциркуляторная энцефалопатия, что-то сосудистое, и она забывала всё.
— Это важно. Нужна медицинская карта из поликлиники, все выписки, направления, результаты обследований. И показания свидетелей — соседей, знакомых, кто видел её состояние осенью. Суд назначит посмертную психиатрическую экспертизу, и чем больше у нас документов — тем лучше.
— И что, мы можем выиграть?
— Можем. Но это не быстро и не дёшево. Экспертиза платная, госпошлина, мои услуги. Тысяч семьдесят-восемьдесят суммарно, если без осложнений.
Семьдесят тысяч. У Натальи на карте лежало сто двадцать — вся подушка, скопленная за три года. Она представила, как от ста двадцати остаётся пятьдесят, и эти пятьдесят — до следующей зарплаты.
— Я согласна. Что делать первым шагом?
— Подать заявление о принятии наследства — это вы уже сделали. Теперь — собирать доказательства. И, Наталья Анатольевна, главное: пока идёт процесс, брат не сможет продать квартиру. Вы как наследник по закону имеете право заявить о своих притязаниях, и нотариус приостановит выдачу свидетельства. Квартира пока останется где есть.
Соседка, баба Валя, жила на одной площадке с мамой тридцать лет. Открыла дверь, увидела Наталью, всплеснула руками.
— Наташенька, а я думала, вы уже и не приедете. Проходи, проходи. Зинаиду-то жалко, светлая была женщина.
Наталья сидела на табуретке в тесной кухне — фикус на холодильнике, клеёнка на столе, радиоприёмник на полке — и слушала.
— Последние месяцы-то, с августа где-то, Зина совсем плоха стала. Я к ней зайду, а она сидит и не понимает, кто я. Говорит: вы из собеса? Я говорю — Валя я, Валя, мы тридцать лет рядом. А она: из собеса подождите, мне сын сейчас позвонит.
— А Витя часто приходил?
— Витя приходил, да. Иногда сам, иногда с Жанной. Жанна-то больше руководила, что и как. Один раз — я стою, дверь у Зины приоткрыта — слышу, Жанна говорит: «Зинаида Павловна, вы подпишите тут, это для пенсии, для перерасчёта, мы же вам объясняли». А Зина говорит: «Подпишу, подпишу, а Наташенька когда приедет?» Я ещё тогда подумала — что-то тут нечисто. Но кто ж меня спрашивает.
— Когда это было, не помните?
— Осенью. Сентябрь, октябрь — точно не помню, но листья жёлтые были, это я помню.
Наталья записала. Баба Валя согласилась подтвердить свои слова письменно и в суде, если потребуется. «Мне Зину не вернуть, но подлость-то зачем покрывать».
Виктор позвонил через три дня. Голос другой — жёсткий, плоский.
— Наташ, мне нотариус сказал, что ты заявление подала. И что наследственное дело теперь заморожено.
— Правильно сказал. Я оспариваю завещание.
— Ты серьёзно? Ты собираешься через суд доказывать, что мама была невменяемая? Свою родную мать — невменяемой объявить?
— Я собираюсь доказать, что мама не понимала, что подписывает. Это разные вещи.
— Это одно и то же, Наташ, и ты это знаешь. Мама тебе этого бы не простила.
— Мама бы не простила, что ты ей документы подсовывал, когда она людей не узнавала.
Тишина в трубке. Потом:
— Давай по-честному. Семьсот тысяч. Это последнее предложение.
— Два с половиной миллиона. Это моя половина.
Он повесил трубку.
Тётя Люба, мамина сестра, позвонила на следующее утро, в семь, когда Наталья собиралась на работу.
— Наталья, ты что творишь? Мне Виктор звонил.
— Тётя Люба, Виктор тебе не звонил. Это Жанна тебе звонила.
— Неважно. Ты что, собралась на родного брата в суд подавать? Из-за квартиры? Зина бы в гробу перевернулась.
— Зина — это моя мама. И квартира — её. И она не могла в октябре завещание подписывать, потому что в октябре она меня по имени не помнила.
— Наташа, Виктор за ней год ухаживал. Год. Ты хоть представляешь, что это — за лежачим человеком ухаживать? Это каждый день, это ночью, это всё. А ты на расстоянии, переводы кидала, конечно, спасибо, но это не то.
— Тётя Люба. Моя доля по закону — половина. Виктор предлагает мне десять процентов. Ты считаешь, это справедливо?
— Я считаю, что семья важнее денег.
— Вот и скажи это Виктору.
Тётя Люба замолчала, потом вздохнула.
— Наташа, суды — это на годы. У тебя нервов не хватит.
— Хватит.
Наталья взяла отгул и снова поехала в Тверь — забрать мамину медицинскую карту. В поликлинике карту искали два часа, потом выяснилось, что запись невролога за октябрь — как раз за неделю до завещания — из карты вырвана. Страница шла после августовской записи терапевта, и корешок торчал. В журнале приёмов визит был зарегистрирован, а в карте — пусто.
Наталья сфотографировала каждую страницу карты и журнал. Потом сидела в коридоре поликлиники на дерматиновой банкетке и перечитывала мамины записи за лето. «Снижение когнитивных функций. Дезориентация во времени. Рекомендована консультация психиатра». Это был июнь. За четыре месяца до завещания.
Потом поехала к маме в квартиру — ей нужны были мамины записные книжки, старые тетради, хоть что-то. Кристина открыла, помялась, но впустила. Виктора не было. Наталья прошла в маленькую комнату, открыла шкаф — мамины вещи были свалены в нижнее отделение, в мусорные мешки. Платья, кофты, шали — в чёрных пакетах, как для помойки.
Наталья развязала один мешок, второй. В третьем, между стопкой зимних вещей и старыми полотенцами, лежала мамина тетрадка — толстая, в клетку, с загнутыми уголками. Мама всю жизнь записывала расходы: молоко — 89 рублей, хлеб — 45, давление утром — 150 на 90.
Наталья открыла последние страницы. Мамин почерк, крупный, неровный, буквы наползают друг на друга.
«Октябрь 2 Витя приходил с Жанной давали бумаги подписать я подписала не поняла что»
«Октябрь 5 Наташенька не звонит два дня уже или три не помню Витя сказал она занята»
«Октябрь 8 Приходили какой-то мужчина Витя сказал надо подписать а то пенсию не будут платить я испугалась подписала Наташеньке позвонить забыла номер»
Наталья закрыла тетрадь. Вмятина от маминой ручки на последней странице.
Мама писала, потому что больше некому было сказать. Не понимала, что подписывает, и записывала это в тетрадку — между ценой хлеба и утренним давлением. А Наталья в это время работала вторую смену в ярославской поликлинике, принимала по сорок человек в день и переводила на мамину карту пятнадцать тысяч рублей в месяц. И считала, что этого достаточно.
Ирина Сергеевна изучила фотографии тетрадки и медкарты. Позвонила вечером.
— Наталья Анатольевна, это хорошие доказательства. Записи в тетради — это бытовые свидетельства состояния. Суд их принимает. Вместе с медкартой, показаниями соседки и результатами экспертизы у нас сильная позиция. Я готовлю иск.
— Сколько это займёт по времени?
— Иск подадим в течение двух недель. Суд назначит заседание через месяц-полтора. Экспертиза — ещё месяца два-три. В лучшем случае к осени будет решение. В худшем — к зиме, если они подадут апелляцию.
— К осени, — повторила Наталья.
— Да. И учтите: брат может предложить мировое соглашение на любом этапе. Это ваше право — принять или нет.
В тот же вечер позвонил Виктор. Не с угрозами, не с торгом. Тихо.
— Наташ, мне Денис позвонил, сказал, ты приезжала. Мамины вещи смотрела.
— Я тетрадку мамину забрала. Мамину, Вить. Не твою.
— Наташ, ну зачем ты так. Мы же семья. Мы же одна кровь. Что мама подумала бы?
Наталья молчала. Она точно знала, что мама подумала бы. Мама бы подумала, что Витенька не мог. Мама бы его простила. Мама прощала всех — и папу, когда тот уходил, и Витю, когда тот два года не звонил после первой женитьбы, и соседку, которая затопила кухню. Мама бы выбрала Витю. И от этой мысли не становилось легче, а становилось хуже, потому что мысль была, скорее всего, правильная.
— Мама, Витя, написала в тетрадке, что не понимала, что подписывает. Её собственные слова.
Виктор молчал.
— Если хочешь мировое — два миллиона, — сказала Наталья. — Это меньше моей доли, но я устала.
— У меня нет двух миллионов.
— Тогда суд.
Он повесил трубку. В этот раз — без «давай по-честному».
Иск подали четырнадцатого апреля. Наталья сидела в коридоре суда, ждала, пока секретарь примет документы, и читала мамину тетрадку. Не те страницы — ранние, ещё с ровным почерком. «Наташенька звонила, у неё на работе прибавка, горжусь. Витя обещал приехать в субботу, не приехал. Ладно, занят, бывает». Это был март, за полтора года до смерти. Мама считала расходы, записывала давление и ждала, когда дети позвонят.
Секретарь позвала, приняла папку, поставила штамп. Наталья вышла на крыльцо суда. Зазвонил телефон — незнакомый тверской номер. Жанна.
— Наталья, это Жанна. Я хочу, чтобы ты знала: мы тоже наняли адвоката. И мы будем доказывать, что Зинаида Павловна была в здравом уме. И что ты к ней не приезжала месяцами и не имеешь морального права на эту квартиру.
— Моральное право определяет суд, Жанна, а не ты.
— Суд определяет юридическое, дорогая. А моральное — определяют люди. И все родственники на нашей стороне. Все. Ты будешь одна.
— Буду.
Наталья убрала телефон. Постояла на крыльце. На ступенях рядом мужик в мятом пиджаке разговаривал по телефону, прикрывая трубку рукой: «Да перенесли, перенесли, я же говорю». У каждого тут своё.
Она открыла сумку, убрала мамину тетрадку в боковой карман, застегнула молнию. Достала телефон и набрала Ирину Сергеевну.
— Ирина Сергеевна, документы приняли. Что дальше?
— Дальше ждём дату заседания. Я позвоню, как будет определение.
Наталья убрала телефон, перекинула сумку через плечо и пошла к остановке. В кармане сумки, через тонкий слой подкладки, упиралась в бок мамина тетрадка.