- Когда было-то

- Когда было-то?

- Ну, три года уже как вернули.

- То есть ты возил нас поначалу без прав?

- А какая Вам разница? Вы ж даже не заметили.

- А сейчас как?

- Не, не пью. Держусь.

- Тянет? – вопрос, который не стоит задавать.

Молчит.

- Я ведь чего пил, думаю… - опять молчит, - Вроде все есть… Но чего-то не хватает. Счастья?

И снова трясет, трясет, трясет. Я ездил на среднем ряду сидений, ляжешь, куртку под голову, за бортом минус сорок два, в машине натоплено. Ноги подогну, посплю.

- Что там? До Пинеги далеко, Сань?

- Еще часа полтора. Не будете спать больше?

- Да нет уже, наверное.

- А вот скажите, Илья Аронович, почему в Мезени столько самоубийств? У нас ведь первое место по области по самоубийствам. А я вам сам скажу. Когда человек завязывает, он всегда потом с собой кончает. Вон на Пёзе летом Володька. Полгода в завязке. Жена довольна. Теща довольна. Начальство довольно. Все довольны. А ему жизни нет. Я его на переправе сколько встречал. Смотреть на него страшно. Спрашиваю, как ты? Он только рукой машет. Получается, один кайф отобрали, другого не дали. Цели не стало. Он камень на шею. Да из лодки выпрыгнул на середине реки. Или еще один с одной деревни, я у него миногу брал по осени. Тоже завязал. Ловил рыбу, на охоту ходил, тоже все довольны. Дом починил, я ему с материалами помогал. Снасти новые справил. Сын у него школу закончил, в Архангельск поехал учиться. Простой деревенский парень – отличник, в Университет поступил. Он на выпускном такой гордый. Его весь педагогический коллектив хвалит, ну заодно, чтобы поддержать его, что такого сына вырастил. Фотографию мне показывал, они с сыном. А ему нет жизни, я же вижу, смысла нет. Все есть, а счастья нет. В сарае повесился. Сначала запил снова, потом вышел из запоя, пришел в себя, и повесился. Водка плохо, без водки еще хуже, Илья Аронович.

У Саньки такой характер поморский. Мезенский. Это значит, как ребенок, вспыльчивый и обидчивый. Я ему говорю, поезжай туда и сделай так. Ни в какую, нет, так не выйдет. Я настаиваю. Не соглашается. Я на повышенные перехожу. Держит свое. Я не выдерживаю, посылаю его подальше, говорю, я другому поручу. Обижается, хлопает дверью. А я знаю, что за этим будет. Он уже решил, что примирение невозможно, что я его послал надолго, навсегда. Что он последний раз в жизни меня сегодня возил. И мне тошно, потому что это как ребенка обидеть. Еще, гляди, запьет с горя. И я ему звоню, он не подходит, прячется, я его все-таки вызваниваю. Он сначала бычком, я уговариваю, в конце концов, прошу прощения. И вижу, он тает. Он уже все похоронил, уже кончилось для него все между нами. И вдруг он прощен. Я прощения попросил, но для него – его простили и снова пустили в нашу с ним жизнь.

- Прости, Сань, прости, я погорячился.

- Да я все сейчас, Илья Аронович. Я все сделаю, как Вы сказали, все в лучшем виде, вот посмотрите, мигом управлюсь.

И снова едем, едем, машину трясет, вытряхивает.

- Я ведь первым в Мезени начал извозом заниматься еще в 90-е. Раньше дороги не было, и летом все приезжали к нам только на пароходах. Пароходы выгружали, и люди сами дальше в гору тащили свои тюки. А много привозили. У нас же тут ничего нет, везли и вещи и инструмент. И мебель какую-то. Да и продукты. У нас тут, например, капуста не растет, холодно. Если уж ты из Мезени выбрался, то обратно везешь и помидоры, и арбуз, и дыню. И капусту. Иногда люди мешками капусту везли. Да много чего, и швейную машинку могли привезти, и пылесос. А мне было лет одиннадцать, я попросил отца сделать мне тележку. И ходил к пароходу с этой тележкой, помогал багаж в гору завозить, ну или прямо до дома. А потом мне друг сказал, что кто-то продает свою старую лошадь. Недорого. Я к отцу пошел:

- Папа, купи мне лошадь, я на лошади в два раза больше заработаю.

- Ну, ее же надо кормить, сено надо.

- Я все буду сам делать, купи мне Мезенку, это наша тут местная лошадка, очень хорошо тяжести таскает и ест мало.