***
Телефон, тяжёлый, как кирпич, холодил руку.
— Альберт, привет. Извини, что беспокою. Мне срочно нужна твоя помощь. На том конце провода в Израиле воцарилось ледяное молчание. Алик всё ещё не простил его. Семён это знал.
— Помоги уговорить Дору Марковну. Забери их с Яковом к себе. На время. Очень тебя прошу, — голос Семёна был ровным, безэмоциональным, как у хирурга, констатирующего диагноз.
— Тут сейчас такое начнётся... Могут быть новые жертвы. Ты ведь не хочешь, чтобы пострадала и твоя мать? Он сделал паузу, давая словам впиться в сознание шурина.
— Передавай привет дяде Изе.
Семён нажал на отбой, не дожидаясь ответа. Сотовая бандура глухо стукнулась о тумбочку. Он снова лёг. Винты, скрепляющие кости в ноге, отозвались тупой, грызущей болью.
Второй месяц в этой палате. Мельник приставил к двери охрану. Милиция делала вид, что работает. А уверенность, что это свои, крепчала с каждым днём, превращаясь из подозрения в аксиому. Чтобы спровоцировать их на ошибку, ему нужно было стать одинокой, идеальной мишенью. А для этого его семья должна была исчезнуть.
***
Разговор с Дорой Марковной был похож на хождение по минному полю.
— Что ты имеешь мне предъявить, Семён? Что я плохо смотрю за Яшей? — её голос дрожал от обиды. — Я не верю, что ты не сможешь защитить своего сына здесь! В России! Здесь наш дом, наш бизнес. И что, мы должны позорно бежать?
Он взял её руку. Её кожа была сухой и холодной.
— Мама, это не бегство. Это тактический манёвр, — он говорил мягко, почти пел, используя интонации, которые так любила Софа. — У меня будут развязаны руки. Вы повидаетесь с Аликом, с братом. Яков пойдёт в израильскую школу, выучит иврит. Разве это плохо? Подумайте о своем здоровье. Вас там поставят на ноги, будете бегать, как молодая.
— На сколько ты хочешь от нас избавиться? — она смотрела прямо в глаза, пытаясь прочесть правду. — Месяц? Год?
— Я думаю, за год смогу всё решить, — он тут же пожалел об этой фразе. Нельзя было давать сроков. Но Дора Марковна, мудрая женщина, пережившая Перестройку, всё поняла. Поняла, что спорить бесполезно.
В панорамном окне аэропорта Домодедово отражался его силуэт — человек с тростью, застывший, как изваяние. Он смотрел, как серебристая птица уносит его прошлое и его будущее. Уносит смех его сына и глаза его тёщи, в которых теперь навсегда застыла тень дочери. Облако, к которому стремился самолёт, на мгновение сложилось в знакомый до боли профиль. «Мне плохо без тебя, любимая моя…» Лицо мужчины на секунду смягчилось, дрогнуло. А через мгновение у окна снова стоял сосредоточенный, опасный, чужой Хольц, с играющими на скулах желваками. Он уже обо всём договорился с дядей Изей. Старый еврей понял всё без лишних слов и пообещал позаботиться о них. Алик, молодой и горячий, всей правды знать не должен. С него станется — прилетит мстить, и только всё испортит.