Вера дёрнула дверь бани и сразу отняла руку. Железное кольцо было горячим, хотя после того, как матери не стало, в пустом дворе никто не оставался даже на ночь.
Калитка ещё покачивалась за спиной. Ника волокла к крыльцу сумку на колёсиках, морщилась от сырой рыжей грязи и оглядывалась так, будто их занесло не в родную деревню, а в чужое место, где все дома смотрят исподлобья. Над колодцем висел белёсый пар, из трубы избы не шло ничего, а из-под двери бани тонкой ниткой тянуло теплом. И Вера стояла, держась за ладонь, словно баня узнала её первой.
— Мам, ты чего?
Ника сказала это быстро, на ходу, не поднимая головы. Она всегда так говорила, когда уже заранее готовилась спорить.
— Ничего. Дверь тёплая.
— От солнца, наверное.
Солнца не было. Сырой октябрь висел низко, как мокрое бельё. Вера посмотрела на серое небо, на яблоню у сарая, на кривую дорожку к бане и вдруг вспомнила, как в детстве шла тут босиком по тёплым доскам, а мать из предбанника говорила, чтобы не бегала, пол скользкий. Тогда баня казалась живой, большой и своей. А много лет спустя в этом дворе осталось только то, что не договорили.
Ника поставила сумку, дёрнула молнию на зелёной толстовке и спросила уже прямо:
— Мы ключи от дома брать будем или так и станем смотреть на баню?
Вера ничего не ответила. Она толкнула дверь плечом. Изнутри пахнуло полынью, сырым деревом и старым жаром, который не мог держаться сам по себе так долго. На верхней полке лежал медный ковш. Под ним темнело мокрое пятно. На полу возле порога виднелся след маленькой босой ступни.
Вера прищурилась. След был чёткий, как если бы кто-то прошёл тут минуту назад.
— Ника, это ты заходила?
— Я? Нет. Я в дом хочу, если честно. Тут как в музее, только холоднее.
Она подошла ближе, глянула через плечо матери и пожала плечами.
— След как след. Может, старый.
Старый след не может блестеть влажной кромкой. Вера хотела сказать это вслух, но только сильнее сжала губы. Под ключицей неприятно тянуло. И всё же она вошла в предбанник, ступая осторожно, будто в тёмной воде не видно дна.
На гвозде висело старое полотенце Тамары. Тёмно-синее, вытертое по краям. Именно этим полотенцем мать обычно накрывала голову после жара и шла в дом не сразу, а через двор, медленно, как будто каждую мысль нужно было остудить на воздухе. На лавке стояла алюминиевая кружка с остывшей водой. А рядом лежал тот самый ковш, который Вера раньше помнила только по рукам матери: широкая ладонь, узловатые пальцы, тёплый металл, короткое «возьми».
— Мам, — снова позвала Ника. — Давай без этого. Мы же на два дня приехали.
На два дня. Вера повторила про себя и вдруг почувствовала, как это звучит. Будто дом, двор и баня уже были вещами, которые можно сложить в коробки, вынести к машине и забыть. Будто в этом месте не прожили сорок с лишним лет чужой молчаливой жизнью.
Она обернулась.
— Зайди в дом. Открой окна, если получится. Я сейчас.
— Ты опять хочешь всё делать одна?
— Я сказала, сейчас.
Ника фыркнула, подхватила сумку и ушла к крыльцу. А Вера осталась одна. В бане было тихо, только где-то в глубине капала вода. Она присела на корточки у нижней лавки и заметила под самым краем доски синий узелок. Не нитка даже, а кусочек старой швейной тесьмы, завязанный так, как Тамара завязывала на банках с сушёной мятой. Вера потянула. Под лавкой зашуршала бумага.
Сначала она подумала, что это старая газета. Но из-под доски вышел не серый лист, а небольшой свёрток, туго сложенный и перевязанный тем же синим шнурком. Внутри лежала записка, написанная знакомым наклонным почерком.
«Не продавай, пока не узнаешь, кого ты всю жизнь винила зря».
Больше ничего.
Вера перечитала записку дважды. Бумага дрожала у неё в пальцах, и она раздражённо разгладила её ладонью о колено, будто злость могла выпрямить смысл.
Кого ты всю жизнь винила зря.
Было не так уж много людей, которых она винила. По-настоящему, годами, без скидок и оправданий, она винила только одного человека. Тамару.
В доме пахло холодным супом, мокрой одеждой и затхлой клеёнкой. Ника уже открыла ставни в большой комнате, и тусклый свет лёг на тарелки с синим краем, на ложки в банке, на хлеб под полотенцем. Вера остановилась на пороге и почувствовала, что этот запах, домашний и усталый, сейчас ей тяжелее, чем жар в бане.
— Я чайник нашла, — сказала Ника. — Плиту зажечь можно. Газ еле идёт, но чай будет.
— Хорошо.
— И ещё. Тётя Галя заходила, сказала, что покупатели звонили днём. Ждут ответ до воскресенья.
Вера молча сняла плащ, повесила его на спинку стула и села к столу. Записку она положила перед собой, расправив уголки. Ника заметила её сразу.
— Это что?
— Мамино.
— И что там?
— Позже.
— Опять позже.
Ника села напротив. В её чёрном хвосте застряла сухая травинка, и Вера почему-то долго смотрела именно на неё, лишь бы не поднимать глаза на дочь.
— Мам, — сказала Ника уже тише. — Давай честно. Ты сюда приехала за домом или за тем, чтобы опять начать с ней спорить, только уже без неё?
Вера подняла взгляд.
— Не говори так.
— А как говорить? Ты восемь лет сюда почти не ездила. На звонки отвечала через раз. Я маленькая была, но не глухая.
Чайник на плите едва слышно засвистел. За окном кто-то хлопнул калиткой. И в этот момент Вера особенно ясно увидела, что Ника выросла в той же манере, в какой росла она сама: рядом со взрослой женщиной, которая многое держит внутри, а вслух говорит только необходимое.
В дверь постучали коротко, два раза. На пороге стоял Захар. Высокий, в ватной жилетке поверх клетчатой рубашки, с сырой бородой, будто только что умылся у колодца. В руках у него была стеклянная банка с молоком.
— Добрый вечер.
— Проходи, — сказала Вера, сама удивившись, что сказала это легко.
Захар вошёл, поставил банку на стол и кивнул Нике.
— Ты Ника, значит.
— Значит.
— На мать похожа, но смотришь по-другому.
Ника хмыкнула и отвернулась к чайнику. А Захар, не садясь, долго вытирал ладони о бока жилетки, будто пришёл не с молоком, а с чем-то более неудобным.
— Я думал, ты завтра будешь, — сказал он Вере.
— И я думала. Мы раньше выбрались.
— Баню видела?
Он спросил это спокойно, но Вера сразу подняла голову.
— Видела. Она тёплая.
Захар помолчал. Большим пальцем потёр край зажигалки, хотя сам давно не пользовался ею по назначению, просто привычка осталась.
— Тамара любила держать жар про запас, — сказал он. — Даже когда не собиралась мыться.
— Девять дней держать?
— Про дни я не знаю. А про неё знаю.
Ника поставила на стол чашки.
— Все тут говорят недоговорками или только мне так везёт?
Захар посмотрел на неё без улыбки.
— Тут люди долго живут рядом с тем, что не умеют назвать. От этого и речь такая.
— Очень удобно, — отрезала Ника.
Вера взяла записку и протянула Захару. Он прочитал, не меняясь в лице, только взгляд стал тяжелее.
— Ты знаешь, о чём это? — спросила она.
— Знаю не всё.
— Хоть что-то скажи.
— Скажу одно. Твоя мать не была такой простой, какой тебе хотелось её считать.
— Мне хотелось?
— Конечно. Когда человек злится много лет, ему легче держаться за одну версию. Она не шатается.
Вера так резко поставила чашку, что чай выплеснулся на клеёнку.
— Не надо меня разбирать, Захар. Если знаешь, говори.
Он перевёл взгляд на окно, где уже густели сумерки.
— После пара врать труднее, — сказал он негромко. — Тамара так говорила. Не за столом. Не в доме. В бане.
Эта фраза ударила точнее, чем если бы он заговорил громче. Да, мать именно так и говорила. Странно, будто жар заставляет слова идти короче и прямее.
— Я завтра зайду, — сказал Захар. — Не сегодня.
— Почему не сегодня?
— Потому что сегодня ты услышишь только то, на что уже злишься. А остальное пройдёт мимо.
Он ушёл, оставив на столе банку с молоком и ещё большую тишину, чем была до него.
Ночью Вера долго не могла уснуть. Дом поскрипывал, Ника ворочалась за стеной, а из памяти одна за другой поднимались сцены, в которых Тамара почти всегда была занята делом. Резала хлеб тонко, почти прозрачно. Подметала уже чистый пол. Сушила у печи полотенца. И почти никогда не садилась рядом просто так. Даже когда Вера в шестнадцать лет принесла домой заявление в техникум и ждала хотя бы одного тёплого слова, мать только спросила, взяла ли она запасную ручку. Даже когда через двадцать три года Вера уезжала после развода с одним чемоданом и маленькой Никой, Тамара не обняла её на прощание, а вынесла на крыльцо банку огурцов и сказала, что в городе всё дороже. Вот так и жили. Рядом, но давно уже не вместе.
Под утро Вера встала, накинула серый плащ прямо поверх ночной рубашки и вышла во двор. Воздух был ледяной, колодезный. Баня стояла тёмная, но дверь легко поддалась, будто её ждали. Внутри уже не было жара, только тёплая влажность на стенах и запах полыни, который держался у самого потолка. На медном ковше блестела капля воды.
Вера провела по нему пальцем. Капля была тёплая.
Она села на лавку и вдруг вспомнила одно утро из детства. Ей было, наверное, девять. Во дворе кричали гуси, за окном трещал мороз, а Тамара, не глядя, заплетала ей косу и слишком туго затягивала ленту. Вера ныла, просила не тянуть, а мать молчала. Лишь когда закончила, сказала тихо: «Семья должна быть настоящей. Иначе человека в ней всегда будет сквозить». Тогда Вера не поняла, к чему это. А позже решила, что это просто одна из тех фраз, которыми взрослые прикрывают собственную сухость.
К обеду она пошла к Захару сама. Ника осталась в доме, разбирала старый буфет и время от времени так громко хлопала дверцами, что слышно было даже с улицы.
Захар жил через два двора, в доме с зелёными ставнями. На крыльце сохли сапоги, на перилах висела сетка с луком. Он открыл почти сразу, будто стоял за дверью.
— Заходи.
Внутри пахло берёзовой стружкой и горячей картошкой. На столе лежали какие-то железки, разобранный замок и тряпка в тёмных пятнах масла. Захар убрал всё в сторону одним движением и налил Вере чай.
— Ты ведь знал, что она оставит мне что-то в бане, — сказала Вера, не садясь.
— Догадывался.
— И молчал.
— Это была её воля.
— Она и при жизни любила решать за других.
Захар посмотрел на неё внимательно.
— Нет. Она при жизни слишком долго тащила то, что досталось ей без спроса.
Вера села. Чашка в её руках была горячей, шершавой. Она слишком крепко сжала её, и Захар заметил это.
— Ты всегда думала, что мать виновата в том, как сложилась твоя жизнь, — сказал он. — В том, что она была рядом, но будто не с тобой. В том, что ты всё время до неё не дотягивалась.
— А разве нет?
— Не всё так прямолинейно.
— Я сорок два года слышу это. Не всё так, не всё просто, не сейчас. Кто-нибудь в этой деревне умеет говорить без занавески?
Захар медленно выдохнул.
— Если коротко, твоей матери было что скрывать. Но не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Что она всю жизнь тебя недолюбила. Что ты ей мешала. Что она выбирала не тебя.
Вера отвела глаза. Именно это она и думала. Не каждый день, конечно. Не вслух. Но эта мысль сидела давно, как заноза в коже: вроде привыкла, а тронешь, сразу ноет.
— Я могу сказать только одно, — продолжил Захар. — В бане посмотри под нижней половицей у дальней стены. Там где доска глухо звенит. Если уж начинать, то до конца.
— А ты?
— А я зайду вечером.
— Зачем вечером?
— Потому что некоторые слова легче выговорить, когда уже некуда уходить.
Она вернулась злой. На себя, на Захара, на мать, на этот двор, где даже воздух будто держал секрет при себе дольше, чем нужно. В доме Ника вытаскивала из буфета стопки старых полотенец и складывала их на пол.
— Ну что, местный оракул что-нибудь сказал?
— Не язви.
— Я не язвлю. Я просто хочу понять, почему мы до сих пор не позвонили людям и не подтвердили сделку.
Вера сняла платок с буханки, отломила сухой кусок и, даже не замечая, стала его крошить пальцами.
— Потому что я пока не буду ничего подтверждать.
Ника выпрямилась.
— Из-за одной записки?
— Из-за дома.
— Нет, мам. Не из-за дома. Из-за бабушки. Ты снова даёшь ей управлять тобой, хотя её уже нет рядом.
Последние слова прозвучали глухо, но твёрдо. Вера резко подняла голову.
— Осторожнее.
— А почему осторожнее? Я всё детство слушала одно и то же. Бабушка не такая. Бабушка просто молчит. Бабушка по-своему любит. По-своему, по-своему... Удобная формула. Для всех, кто не хочет называть вещи прямо.
Вера встала так быстро, что стул проехал по полу.
— Ты не знаешь, о чём говоришь.
— А ты знаешь? Ты сама хоть раз у неё спросила, почему она на тебя так смотрит? Почему каждое твоё слово, как экзамен? Почему даже со мной она была будто не до конца в комнате?
Эти вопросы Вера задавала себе много раз. Но слышать их от Ники оказалось хуже.
— Семья должна быть настоящей, — сказала она внезапно и сама услышала в этой фразе материнский голос.
Ника горько усмехнулась.
— Вот именно. А у нас она была настоящей?
В доме стало тихо. С улицы доносился только стук ведра о колодезный сруб. Вера медленно села обратно. Сухой хлеб крошился у неё в ладони, и мелкие крошки падали на клеёнку, как старые слова, от которых уже никакой сытости.
После обеда они пошли в баню вместе. Свет в узком окне был молочный, доски дышали сыростью. Ника держала телефон фонариком, а Вера нащупывала носком место у дальней стены, пока не услышала пустой звук под одной половицей.
— Здесь, — сказала она.
Доска поддалась не сразу. Гвоздь сидел крепко, пальцы скользили, под ногти забивалась древесная крошка. Ника молча подала старый кухонный нож, найденный в буфете. Когда доска наконец поднялась, из щели дохнуло пылью, старой шерстью и чем-то бумажным, сухим, как прошлогодний лист.
Внутри лежал свёрток в выцветшей пелёнке. Совсем небольшой. Вера развернула его на лавке. Первым выпал крошечный чепчик с пожелтевшими завязками. За ним сложенная вчетверо справка из районного фельдшерского пункта. Ниже лежало письмо без конверта.
Ника взяла справку и прочитала вслух:
— «Новорождённая девочка. Домашние роды. Ноябрь 1984 года». Тут дальше фамилия неразборчивая.
Вера уже держала письмо. Бумага была тонкая, почти прозрачная на сгибах.
«Тома, если с ребёнком всё будет ладно, сделай так, как мы решили. У тебя сил больше. И дом твой. Я бы сама, да не знаю, успею ли подняться. Только не дай ей жить с чувством, будто её взяли из жалости».
Подписано было: «Лида».
Вера перечитала один раз, второй. Буквы поплыли не от слёз, нет, слёз не было. Просто воздух в бане стал густым, и она села прямо на пол, потому что ноги вдруг перестали держать.
Лида. Младшая сестра Тамары. Та самая, про которую в доме говорили мало и как-то боком. Вера помнила только одно детское фото: две молодые женщины у калитки, одна серьёзная, другая смеётся, закинув голову. Фото позже куда-то делось.
— Мам, — осторожно сказала Ника. — Что это значит?
Вера подняла на неё пустой взгляд.
— Это значит, что мать опять всё решила за всех. Как всегда.
Она сказала это жёстче, чем хотела, но уже не могла остановиться. Всё мгновенно сложилось в самую удобную и самую злую версию. Лида родила в бане. Тамара забрала ребёнка себе. Вырастила, не сказав правды. И всю жизнь ходила с видом человека, который знает больше всех и поэтому имеет право молчать.
Ника опустилась рядом на лавку.
— Может, не так?
— А как?
— Не знаю. Но здесь же всего полписьма.
— Этого достаточно.
— Тебе достаточно, потому что это совпадает с тем, что ты и так думала.
Вера посмотрела на дочь резко. Ника выдержала взгляд, не отвела глаз. И в эту минуту Вере стало почти не по себе: та же прямая посадка головы, тот же подбородок, который упрямо идёт вперёд, даже когда лучше бы промолчать. Только это было не от неё. Сейчас она вдруг увидела в Нике ту женщину с детского фото, смеющуюся, живую, лёгкую. Лиду, которую она почти не помнила.
— Уйди, — сказала Вера.
— Мам...
— Я сказала, уйди.
Ника встала не сразу. Положила справку на лавку, чепчик завернула обратно в пелёнку и тихо вышла. Дверь прикрыла бережно, без стука. А Вера осталась сидеть на холодном полу и смотреть на письмо.
К вечеру она почти решилась позвонить покупателям. Даже достала телефон, нашла номер в заметках и долго смотрела на экран. Продать дом, баню, старые яблони, выметенную дорожку, чужое упрямое молчание. Закрыть всё одним договором. И больше не возвращаться. Это казалось правильным. Почти спасительным.
Но из бани снова потянуло теплом.
Ника заметила это первой. Она стояла у окна, обняв себя за плечи.
— Мам.
— Что?
— Посмотри.
За стеклом было уже темно. Только белая полоска света от луны лежала на дорожке. И на этой полоске у самой двери бани клубился пар.
Вера вышла во двор без платка, без куртки, как была. Ника за ней. Земля под кедами дочери чавкала, воздух резал горло холодом, а от двери и правда шло тепло. Не жар, не палящий удар, а ровное человеческое тепло, как от ладони, которую держат долго.
— Это уже ненормально, — шепнула Ника.
Вера не ответила. Она толкнула дверь и вошла.
Внутри горели камни. Не пламенем, нет. Они просто светились изнутри глухим красным светом, как будто кто-то совсем недавно плеснул на них воды. Медный ковш лежал на своём месте. А на лавке, рядом с развёрнутой пелёнкой, сидел Захар.
— Ты давно здесь? — спросила Вера.
— Достаточно.
— Это ты топил?
— Нет.
Он сказал это так спокойно, что спорить не захотелось. Ника осталась у двери, не решаясь пройти дальше.
Пар медленно поднимался к потолку. В нём лицо Захара то проступало чётче, то уходило в туман. Вера села напротив, положила письмо на колени и сказала тихо:
— Я всё нашла.
— Значит, время пришло.
— Для чего?
— Для правды. Не для красивой версии. Для правды.
Он потер лоб, как делал всегда, когда собирался сказать лишнее или слишком важное.
— В ноябре восемьдесят четвёртого в этой бане рожали две женщины, — начал он. — С разницей в несколько часов. Твоя мать и Лида.
Вера не сразу поняла.
— Как это две?
— Так. Снег тогда навалил по колено, машину из райцентра ждали долго. А баня у Тамары была натоплена, чистая. Сюда и пошли.
Ника медленно закрыла за собой дверь и шагнула ближе.
Захар продолжил:
— У Тамары первым был мальчик. Он даже не закричал. После этого она никому об этом не говорила, только фельдшерше и мне, потому что я воду носил. А Лида родила девочку. Тебя. И сил у неё после этого почти не осталось.
Вера наклонилась вперёд.
— То есть...
Голос подвёл, и она начала заново.
— То есть я не Тамарина дочь?
Захар не отвёл глаз.
— По крови нет. По жизни да.
В бане стало так тихо, что слышно было, как вода шипит на камнях. Ника прижала ладонь ко рту. А Вера смотрела на Захара и никак не могла собрать лицо в одно выражение.
— Почему мне никто не сказал?
— Потому что Лида не поднялась после родов. А Тамара в тот же день осталась без своего ребёнка. И она решила выполнить то, о чём сестра просила в письме. Только не до конца так, как обещала себе. Сказать тебе она собиралась много раз. Да всё ждала, когда ты станешь крепче, когда будет подходящий момент, когда обида между вами поутихнет. Не дождалась.
— И поэтому всю жизнь смотрела на меня так, будто я напоминание?
— Не так. Ты напоминала ей сразу о двух детях. О той, что осталась, и о том, кто не остался. Такое не расправишь внутри до конца. Она тебя любила делом. Другого языка у неё не было.
Вера сидела неподвижно. Под ключицей тянуло сильно, почти до онемения. Она положила руку на грудь, будто могла удержать там что-то распадающееся.
— Любила, — повторила она почти беззвучно. — А почему же мне всегда было холодно рядом с ней?
Захар ответил не сразу.
— Потому что человек может любить и всё равно говорить не тем голосом. Может кормить, укрывать, вытаскивать, а тепла наружу не вынести. Не всем это дано.
Ника сделала шаг к матери.
— Мам...
Вера подняла ладонь, прося не трогать её сейчас. Она смотрела на чепчик, на письмо, на медный ковш, на пар, который стелился по потолку. И одна за другой возвращались сцены, которые она столько лет читала неверно. Тамара ночами сидит у её кровати, когда у Веры жар. Тамара идёт пешком в школу, потому что у дочери промокли сапоги. Тамара молча отдаёт деньги, которые копила на крышу, когда Нике нужны были брекеты. Тамара подолгу стоит в бане одна, а выходит с красными глазами и говорит только, чтобы чай не остыл.
Всё это никуда не делось. Менялся не факт. Менялся смысл.
— Она хотела, чтобы я узнала после того, как её не стало? — спросила Вера.
— Она хотела сказать раньше, — тихо ответил Захар. — Да всё переносила. А в августе попросила меня, если не успеет, проследить, чтобы ты не продала дом, не заглянув в баню.
— Почему именно баню?
Захар огляделся. На досках блестела влага, полынь пахла терпко и чисто.
— Потому что здесь всё началось. И потому что здесь ей легче всего было быть честной. Ты не замечала? После жара она никогда не лгала.
Вера заметила это только сейчас. Точнее, знала всегда, но не связывала одно с другим. Баня была не просто местом. Это был язык, на котором Тамара умела говорить с собой и почти умела говорить с другими.
Ника осторожно присела рядом с матерью. Их плечи не соприкасались, но расстояние между ними впервые за этот день стало человеческим.
— Значит, бабушка мне не прабабушка? — спросила она тихо.
Захар качнул головой.
— Нет. Бабушка. Какая разница, как это назвать, если жизнь уже всё назвала сама.
Ника посмотрела на Веру.
— А ты?
Вера медленно выдохнула. В глазах сухо жгло, но слёз всё ещё не было. Она взяла письмо, сложила его аккуратно, почти бережно, как будто впервые держала в руках не улику, а чью-то последнюю просьбу.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Я пока ничего не знаю.
Никто не стал торопить её с ответом. Захар встал, взял ковш и плеснул воды на камни. Пар поднялся густой, тёплый, живой. На секунду Вере показалось, что в этом пару мелькнула синяя ткань материнского полотенца и знакомый наклон головы. Не видение даже, а память, у которой наконец нашлось место.
Они вышли во двор уже глубокой ночью. Ника молча ушла в дом. Захар задержался у крыльца.
— С покупателями сама решишь, — сказал он. — Только не спеши из злости. Из злости человек плохо меряет.
— А из чего хорошо?
Он впервые за вечер чуть заметно улыбнулся.
— Из тишины. Когда она уже не давит.
Утром двор был другим. Не новым, нет. Тем же самым: рыжая дорожка, колодец, яблоня с редкими листьями, мокрые доски у сарая. Но в этой обычности не было вчерашнего зажима, как будто дом выдохнул вместе с ней. Ника уже стояла у крыльца в своих белых кедах, держала кружку с чаем и смотрела на баню спокойно, без вызова.
— Ты звонила им? — спросила она.
— Нет.
— И не будешь?
Вера подошла ближе.
— Буду. Только не сегодня.
Ника кивнула. Без спора. Это было редкостью.
— Я помогу разобрать чердак, если останемся до вечера, — сказала она. — И буфет тоже. Там в нижнем ящике фотографии. Может, найдём Лиду.
Вера посмотрела на дочь. Чёрный хвост, зелёная толстовка с треснувшей молнией, рыжая грязь на кедах, упрямый подбородок. И вдруг увидела, что всё в семье давно перемешалось так тесно, что простые подписи уже ничего не объясняют. Кто кого родил, кто кого вырастил, кто кому недодал, кто кому всё же дал самое главное. Семья или есть, или её нет. А кровь, документы, чужие версии идут уже после.
— Хорошо, — сказала она. — Останемся.
Ника сделала маленький глоток и, будто между делом, добавила:
— Мам.
— Что?
— Прости меня за вчерашнее.
Вера покачала головой.
— Не за что. Ты спросила правильно.
Она пошла к бане одна. Доски под ногами были ещё влажные, но уже не скользкие. У двери остановилась, положила ладонь на железное кольцо и не отдёрнула руку. Металл был тёплым. Не обжигающим. Просто тёплым, как ладонь, которую держат долго, чтобы она перестала дрожать.
Внутри пахло полынью, чистой водой и берёзой. Медный ковш лежал на полке. Вера взяла его, налила воды из ведра и медленно плеснула на камни. Пар поднялся вверх мягко, без спешки.
— Ну вот, мам, — сказала она тихо, не глядя никуда, только в белый тёплый воздух. — Теперь я зашла.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии, а также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: