Подруга брала деньги по мелочи — «до среды», «до зарплаты», «в последний раз» — и за четверть века набралось столько, что хватило бы на полгода жизни. Тетрадка в клетку лежала на столе в кафе между ними.
— Ты ЗАПИСЫВАЛА? — Римма отодвинула чашку. — Четверть века записывала и молчала?
— Семнадцатого марта — три тысячи. Пятого апреля — пять.
— Знаешь, как это называется? Ты мне никогда не доверяла.
— Триста пятьдесят тысяч. Ни рубля назад.
— Ты не подруга — ты банк!
Тетрадку Вера закрыла. Провела пальцем по корешку — тонкому, потрёпанному. Убрала в сумку. Ручка осталась.
Ручка лежала на столе рядом с тетрадкой, и Вера смотрела на неё так, будто та могла укусить. Обычная шариковая, синяя, с прозрачным корпусом — видно, сколько чернил осталось. Много. Хватит.
Часы на стене показывали двадцать минут второго. Клеёнка на столе была жёлтая, в мелкий подсолнух — Римма подарила на прошлый день рождения. Стоила рублей триста. Вера помнила, потому что видела такую же на рынке.
Она открыла тетрадку на первой странице и написала сверху: «Римма. Долги». Почерк был привычный, бухгалтерский — ровные цифры, ровные строки. Четверть века она так писала на работе, пока завод не закрыли.
Первый раз — она помнила точно — был в две тысячи первом. Они сидели вместе в бухгалтерии на мебельной фабрике, Римма через стол. Пришла утром с красными глазами и всё утро молчала, что уже было странно, потому что обычно Римма не замолкала с восьми до пяти.
— Верочка, — сказала она после обеда, когда в бухгалтерии остались только вдвоём. — У Катюшки горло, а я до зарплаты... Выручишь?
Вера достала из сумки кошелёк. Не спросила сколько — ждала.
— Тысячу. До пятнадцатого. Клянусь.
Тысяча рублей в две тысячи первом. Вера отсчитала. Римма обняла её, прижалась щекой к щеке, и сказала — тихо, как секрет: «Что бы я без тебя делала».
Это было как зарплата. Не за деньги — за нужность. За то, что кто-то сидит напротив и говорит «без тебя». Вера поставила дату в тетрадке: «12.02.2001 — 1000 р. — на лекарства дочке». Ручка не дрогнула.
Потом — вторая строчка. Март. Две тысячи. «На телефон». Третья — июнь. Пять тысяч. «На репетитора для Кати».
К концу первой страницы Вера сняла очки и положила их на тетрадку. Протёрла глаза ладонью. Не от слёз — от ровного света лампы, который не давал отвернуться. Каждая строчка — своё, конкретное. На лекарства. На похороны тётки. На курьера. На пальто внуку. Она помнила каждый повод, потому что каждый раз Римма звонила с одинаковой интонацией — виноватой и ласковой. «Верочка, я знаю, что наглею, но...»
Вторая страница. Третья. Вера листала и записывала, а часы тикали, и чай остыл в кружке, и подсолнухи на клеёнке смотрели вверх своими жёлтыми мордами. На четвёртой странице она остановилась. Провела столбик. Сложила. Посчитала заново, потому что не поверила.
Сто сорок семь тысяч. Четыре страницы из двадцати пяти лет — и уже сто сорок семь. А впереди ещё двадцать первый год, и двадцать второй, когда Римма решила ремонтировать ванную «в последний раз, Верочка, это в последний раз».
Тетрадку Вера закрыла. Ручку положила сверху. Встала. Включила чайник — не потому что хотела чаю, а потому что нужно было сделать что-то руками, пока в голове столбик цифр достраивался сам.
Утром она не перезвонила Римме, как делала каждое утро последние двадцать лет. Вместо этого оделась и поехала в сберкассу.
***
Очередь была небольшая — три человека. Вера взяла талон и села на пластиковый стул у окна. Электронное табло мигало красным: «А-47». У Веры было «А-50».
— Мне выписку по счёту, — сказала она девушке за стеклом. — С две тысячи первого года. Все переводы на одну карту.
Девушка подняла глаза. Потом опустила.
— Распечатать полностью?
— Полностью.
Принтер щёлкнул и начал выдавать ленту. Вера стояла и смотрела, как бумага ползёт из щели — тонкая, с мелким шрифтом, каждая строчка: дата, сумма, получатель. Лента росла. Вера не забирала — ждала, пока закончится.
Девушка за стеклом тоже молчала. Принтер работал минуту. Потом ещё одну.
— Это... три страницы, — сказала девушка и подала ленту через окошко. — Вам конверт?
Вера взяла ленту двумя руками. Тонкая бумага, тёплая от принтера. Свернула, убрала в карман куртки. Не в сумку — в карман, ближе к телу. Отвернулась от окошка быстро, будто кассирша могла прочитать, что там напечатано.
На улице остановилась у урны, достала ленту и развернула. Столбик цифр шёл от первого перевода в две тысячи девятом — раньше переводили наличными, тогда карт не было — и до последнего, февральского. Триста двенадцать тысяч четыреста рублей. Вера пересчитала. Триста двенадцать. Плюс наличные, которые в ленте не значились. Те, первые, из кошелька, из рук в руки. Ещё тысяч сорок, если считать по тетрадке.
Триста пятьдесят тысяч.
За четверть века — ни одного возврата. Ни рубля обратно. Она свернула ленту и убрала в карман. Домой ехала на маршрутке, держала руку на кармане, и в голове крутилось одно: не «как она могла», а «как я могла».
Дома Вера села за стол и положила ленту рядом с тетрадкой. Раскрыла тетрадку на последней записи, взяла калькулятор и начала сверять. Каждый перевод из ленты — с записью в тетрадке. Суммы совпадали, даты совпадали. Расхождений не было, потому что бухгалтер не ошибается в цифрах — ошибается в людях.
Телефон лежал на краю стола. Вера набрала Риммин номер. Гудок, второй.
— Верочка! А я только о тебе думала, ты не поверишь! — Голос был тёплый, привычный, с лёгкой придыхательной ноткой, которую Вера раньше принимала за искренность.
— Давай встретимся. Завтра. В «Ромашке».
— Ой, конечно! Давно не сидели! А что случилось?
— Ничего не случилось. В два часа.
Римма замолчала на секунду. Потом засмеялась — быстро и привычно, как всегда, когда чувствовала, что что-то не так, но не хотела уточнять.
— Договорились, подруженька!
Вера положила трубку. Убрала ленту в тетрадку, между четвёртой и пятой страницей. Закрыла. Потом достала из ящика стола чистый лист бумаги и написала одну строчку: «Если скажу «нет» — кто останется?» Перечитала. Зачеркнула. Вымыла кружку и пошла спать.
***
В «Ромашке» пахло подгоревшим кофе из машины, которую никто не чистил с прошлого года. Вера пришла первой, заняла столик у окна, заказала чай. Пластиковый стол был липкий по краям. Салфетница стояла посередине — из неё торчала рекламка доставки пиццы.
Римма появилась через двенадцать минут. Вера засекла — привычка. Большая сумка из коричневого кожзама висела на плече, рыжие крашеные волосы — свежие, значит, деньги на парикмахера нашлись. Помада яркая, кораллового цвета.
— Верочка! — Римма плюхнулась на стул, сумку повесила на спинку. — Ну как я рада тебя видеть, ты не представляешь. Я всю ночь не спала, давление скакало, хоть скорую вызывай.
— Рыбу будешь?
— Что? А, нет, мне ванильный рожок и кофе. — Римма махнула официантке. — И рожок возьми, я угощаю.
Вера достала из сумки тетрадку. Положила на стол между ними. Римма посмотрела на тетрадку, потом на Веру. Улыбка не погасла — застыла, как бывает, когда человек ещё не знает, куда деваться, но уже чувствует.
— Это что?
— Арифметика. — Вера открыла на первой странице. — Двенадцатое февраля две тысячи первого. Тысяча рублей. На лекарства Кате.
Римма подвинула чашку ближе к себе. Взгляд метнулся к выходу и обратно.
— Вер, ты чего?
— Двадцать третье марта. Две тысячи. На телефон. Четырнадцатое июня. Пять тысяч. На репетитора.
— Ты что, вслух мне это читать собралась? — Римма выпрямилась на стуле. Голос стал выше. — Здесь, при людях?
Вера перевернула страницу. Вторая. Третья.
— На пальто внуку. На юбилей мужа. На ремонт ванной — тридцать тысяч, ты говорила «в последний раз».
— Ну я же отдавала!
— Нет. — Вера подняла глаза от тетрадки. — Ни разу. За четверть века — ни рубля.
Римма полезла в сумку, начала рыться — привычное движение, когда нужно занять руки. Достала платок, промокнула под глазами. Помада не размазалась — глаза были сухие.
— Вера, я не знаю, что тебе в голову пришло, но ты сейчас говоришь так, будто я у тебя воровала. Я ПРОСИЛА. И ты ДАВАЛА. Сама. Я к тебе с ножом не подходила.
— Триста пятьдесят тысяч, — сказала Вера. — Если считать наличные по моей тетрадке и переводы по банковской выписке.
Римма оттолкнула тетрадку ладонью. Та скользнула по липкому столу и остановилась у салфетницы.
— Ты ЗАПИСЫВАЛА? — Голос зазвенел. Официантка за стойкой повернула голову. — Четверть века записывала каждую копейку — и молчала? И улыбалась? И варенье мне варила? И на дни рождения приходила?
За соседним столиком женщина в пуховике подняла глаза от тарелки. Римма не заметила. Или заметила — и продолжила громче.
— Знаешь, как это называется, Вера? Это называется — ты мне никогда не доверяла. Ни одного дня. Ты не подруга — ты бухгалтер. Ты и в дружбе — бухгалтер!
Вера забрала тетрадку. Закрыла. Провела пальцем по корешку — тонкому, потрёпанному, с загнутым уголком. Римма схватила чашку, отпила кофе одним глотком. Поставила обратно — рука не дрожала. Потом нагнулась к Вере через стол и заговорила тише, но так, чтобы каждое слово дошло.
— Ты одинокая женщина, Вера. Без мужа, без детей, без кота. У тебя из живых людей — я. Одна я. Четверть века я — единственный человек, который звонит тебе не из поликлиники. И ты мне сейчас тычешь тетрадкой?
Вера открыла рот. Закрыла. Не потому что нечего было сказать — потому что фраза про поликлинику попала точно. Потому что номеров в её телефоне было семь, и четыре из них — учреждения.
— Я хочу, чтобы ты вернула, — сказала Вера. — Не сразу. По частям. Но вернула.
Римма откинулась на спинку стула и засмеялась. Не зло — с облегчением.
— Верочка, господи. Ну откуда? У меня пенсия — четырнадцать тысяч. Квартира — «двушка» с долгами по ЖКХ. Катя в Краснодаре, внук в садике, зять без работы. Откуда мне триста тысяч, из воздуха?
— Триста пятьдесят.
— Да хоть миллион! — Римма всплеснула руками. — Нету денег, Вера. Нет. Если б были — отдала бы. Ты ж меня знаешь.
Вера знала. В этом и была проблема.
Римма встала, перевесила сумку на другое плечо. Достала из кармана мятую сотенную и положила на стол рядом с рожком, к которому не притронулась.
— За мой кофе. — Она посмотрела на Веру сверху вниз. — Чтобы ты не записала.
Ушла. Дверь хлопнула. По стойке проехался сквозняк, рекламку из салфетницы сдуло на пол. Официантка подняла и засунула обратно.
Вера сидела над остывшим чаем. Ванильный рожок таял в вазочке, и капля стекала по краю на салфетку. Она положила тетрадку в сумку. Сотню Риммы — оставила на столе.
Мерзкое было не в деньгах. Мерзкое было в том, что Римма сказала правду: звонить Вере, кроме неё, было некому.
Через два дня позвонила Маргарита.
— Вера, ты что творишь? — Маргарита говорила так, будто зачитывала протокол родительского собрания. — Римма весь вечер проплакала. Говорит, ты с неё деньги трясёшь. При людях, в кафе, с тетрадкой какой-то.
Вера стояла в продуктовом, у полки с чаем. В руке была пачка «Ахмада» — тот самый, который она всегда покупала по две штуки. Одну себе. Вторую Римме, потому что Римма любила именно этот, а себе покупала дешёвый, «Принцессу Нури», которую Вера пить не могла.
— Она мне должна триста пятьдесят тысяч, — сказала Вера.
— Ну и что? — Маргарита переложила пакет из аптеки из одной руки в другую. — Ты же ЗНАЛА, что она такая. Двадцать пять раз могла сказать «нет». Не сказала. Это, Вера, называется выбор.
— Мой выбор — давать, а её — не отдавать?
— А ты расписки брала?
Вера молчала. Пачку «Ахмада» поставила обратно на полку. Взяла одну. Только себе.
— Вот видишь, — сказала Маргарита. — Ни расписок, ни свидетелей. Получается, дарила. А теперь подарки обратно просишь. Некрасиво, Вера.
— Она мне каждый раз говорила «отдам», — сказала Вера, и собственный голос показался ей чужим — оправдывающимся, тонким.
— Мало ли кто что говорит. Ты бухгалтер, ты цифры знаешь. Могла посчитать раньше. А теперь поздно.
Маргарита повесила трубку. Вера стояла с одной пачкой чая в руке, а по проходу мимо неё прошла женщина с ребёнком, и ребёнок сказал маме: «Купи два, один бабушке», и мама купила.
Вечером Вера сидела на кухне перед тетрадкой. Не считала — просто гладила корешок, водила пальцем по обложке. Семь страниц мелким почерком. Каждая строчка — дата, сумма, повод. «На лекарства». «На телефон». «На внука». Как чужой дневник, только чужой жизнью в нём была её собственная.
Она достала телефон и открыла контакты. Листала вниз. Аптека. ЖЭК. Поликлиника. Римма. Сберкасса. Скорая. Маргарита. Семь номеров. Четыре — учреждения. Один — Маргарита, которая уже определилась, на чьей стороне. Один — Римма.
Один живой человек в телефоне. Который стоит триста пятьдесят тысяч. И не потому что Вера заплатила — а потому что без этих денег Римма не звонила бы.
Двадцать пять лет Вера покупала присутствие. Каждый перевод — не помощь, а взнос. Абонемент на то, чтобы в субботу утром кто-то позвонил и сказал: «Верочка, как дела?»
Она закрыла тетрадку. За стеной включили телевизор — чужой, громкий. Женский голос вёл ток-шоу, и кто-то в студии кричал: «Я для неё всё, а она!..» Вера выключила свет. Часы тикали в темноте. Подсолнухи на клеёнке стали серыми.
***
На следующий день Римма не позвонила. И через день — не позвонила. На третий Вера поймала себя на том, что проверяет телефон каждые двадцать минут, хотя никто, кроме Риммы, ей не звонил. На четвёртый день она оделась и вышла в парк.
Лавочка была мокрая от утреннего дождя. Вера вытерла платком, села. Фонарь над головой уже горел, хотя до темноты оставалось ещё часа два. Лужа под фонарём отражала небо — серое, холодное, пустое.
Она достала телефон и набрала Римму. Гудки шли долго. На шестом — голос. Чужой, ровный, без привычного придыхания.
— Алло.
— Это Вера.
— Я поняла.
Пауза. Вера смотрела на лужу. По ней прошла ворона, оставила мокрый след на асфальте.
— Я не прошу сразу, — сказала Вера. — По десять тысяч в месяц. Или по пять. Хоть по две. Но — верни. Или мы больше не подруги.
— Мы и не подруги, Вера, — сказала Римма. — Подруги деньги не считают. Ты считаешь деньги между нами? Ты не подруга — ты банк.
Руки мёрзли без перчаток, но Вера не замечала. Она держала телефон двумя руками, прижимая к уху, будто боялась, что он вырвется.
— Ты мне должна. Это не дружба и не подарки. Ты каждый раз говорила «отдам».
— А ты каждый раз давала. — Голос Риммы стал мягче, почти ласковым, как тогда, в бухгалтерии, когда просила первую тысячу. — Верочка, ну зачем ты так? Мне плохо. Мне очень плохо. У меня никого, кроме тебя. Прости. Я больше не буду просить. Только не бросай меня.
Вера закрыла глаза. Голос Риммы тёк в ухо — знакомый, тёплый, виноватый. Четверть века этот голос говорил «выручишь?», и четверть века Вера отвечала «да», потому что после «да» шло объятие, и «что бы я без тебя», и звонок в субботу утром, и «Верочка», и ощущение, что ты кому-то нужна.
Простить сейчас — и всё будет как раньше. Как раньше — это каждый месяц перевод. Как раньше — это «выручишь?» и «отдам» и ни копейки обратно. Как раньше — и есть проблема.
— Нет, — сказала Вера.
— Что — нет?
— Не прощу. И не брошу. Верни — и мы подруги. Не вернёшь — не подруги. Арифметика, Римма.
В трубке зашипело. Потом Римма сказала — другим голосом, тем, которого Вера никогда раньше не слышала. Тяжёлым и ровным, без придыхания.
— Ладно. Как хочешь.
Гудки.
Вера убрала телефон. Руки замёрзли. Она сунула их в карманы и просидела на лавочке ещё десять минут, глядя на фонарь. Лампа гудела. Ворона ушла. Парк был пустой.
Потом встала и пошла домой.
Дома заварила чай — одну кружку, «Ахмад», без второй. Открыла тетрадку на последней записи. Февраль — восемь тысяч, «на анализы внуку». Перечитала. Взяла ручку, но ничего не дописала. Закрыла.
Следующие две недели Вера жила по расписанию, которое раньше не замечала, потому что в нём были дырки, и в дырках была Римма. Утром — каша, таблетки, прогулка до сквера. Днём — телевизор, от которого болела голова. Вечером — чай. Между этими точками было пусто, и в пустоте тикали часы.
На вторую субботу без звонка Вера взяла телефон, открыла контакты и долго смотрела на Риммин номер. Не нажала. Положила телефон экраном вниз. Через час перевернула — проверить. Ни звонка.
Маргарита позвонила через три дня после лавочки.
— Вера, ты с ума сошла?
— Чем обязана?
— Римма мне всё рассказала. Ты ей ультиматум поставила. Деньги или дружба. Ты в своём уме?
Вера молчала.
— Она одинокая женщина, — сказала Маргарита. — Пенсия копеечная, дочь далеко, здоровье никакое. А ты — «верни или не подруги». Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Я понимаю арифметику, — сказала Вера. — Триста пятьдесят тысяч. Ни рубля назад.
— Опять ты с этой арифметикой! — Маргарита повысила голос. — Слушай, я тебе как есть скажу. Римма — да, берёт. Все знают. Но ты ДАВАЛА. Сама, добровольно, без расписки. И теперь козыряешь тетрадкой. Знаешь, на что это похоже?
— На что?
— На шантаж. Двадцать пять лет копила компромат — и выложила, когда удобно.
— Я не копила компромат. Я вела учёт.
— Это одно и то же, Вера. Просто ты себе этого не объясняла.
Вера положила трубку. Маргарита была неправа. Но в одном была права — Вера давала сама. Двадцать пять раз могла сказать «нет». И двадцать пять раз сказала «да», потому что после каждого «да» Римма становилась ближе, а после каждого «нет» — мог случиться последний звонок.
И вот он случился. Последний.
***
Звонок был в час ночи. Вера уже легла, но не спала — лежала в темноте и слушала, как за окном ветер трогает ветку берёзы, и ветка скребла по стеклу, будто кто-то просился внутрь.
Экран телефона засветился. «Римма».
Вера смотрела на экран три гудка. Потом взяла трубку.
— Вера... — Голос мокрый, с всхлипами. — Верочка, прости, что ночью. Мне страшно.
Вера села в кровати. За стеной было тихо — соседи спали.
— У меня нашли что-то. На обследовании. Врач сказал — нужно срочно. Дополнительные анализы, биопсия. Десять тысяч, Вера. Я отдам. Клянусь жизнью Кати. Клянусь всем, что у меня есть.
Вера слушала. Всхлипы были ровные, через одинаковые интервалы. Как метроном.
— Если не сделаю сейчас — потом будет поздно. Врач так и сказал — до конца недели. Верочка, я умоляю. Десять тысяч. Последний раз. Если не дашь — значит, тебе плевать, живая я или нет.
Вера закрыла глаза. В темноте за веками плыл столбик цифр из тетрадки. «На лекарства». «На внука». «На похороны тётки». Каждый раз — слёзы. Каждый раз — «в последний раз». Каждый раз — «клянусь».
— Нет, — сказала Вера.
В трубке замолчали. Всхлипы оборвались — не стихли, а оборвались, как выключенное радио.
— Что?
— Нет.
Пауза длилась четыре секунды. Потом Римма заговорила — шёпотом, быстро, как человек, у которого кончается монетка в таксофоне.
— Ты мне отказываешь? В лечении? Вера, ты понимаешь, что я... что это может быть...
— Я сказала нет.
Гудки.
Вера положила телефон на тумбочку. Экран погас. Стало темно. Берёзовая ветка скребла по стеклу.
Она встала, прошла на кухню. Включила лампу — тот самый круг света на жёлтой клеёнке с подсолнухами. Открыла тетрадку. Ручка лежала на том же месте, где оставила.
Нашла последнюю запись. Февраль. Восемь тысяч. «На анализы внуку». Отступила строчку. Поставила дату: «18.03.2026». Рядом написала: «10 000 — на лечение. Отказ».
Провела черту. Ровную, по линейке, которую достала из ящика стола.
Под чертой написала: «Итого».
И цифру не поставила. Потому что итог был не в деньгах.
Часы тикали. Подсолнухи на клеёнке смотрели вверх. Ручка лежала рядом с тетрадкой — синяя, с прозрачным корпусом. Чернил хватило бы ещё на много строчек. Но строчек больше не будет.
Вера закрыла тетрадку. Выключила лампу. Пошла спать. Телефон остался на кухонном столе, и за всю ночь он не зазвонил ни разу.
***
Утром Римма пила чай на кухне и листала телефон. Палец скользил по экрану быстро — Римма искала номер, но не Верин. Верин она удалила вчера ночью, после гудков, и сразу пожалела, потому что теперь не могла позвонить, даже если бы захотела. Впрочем, звонить не собиралась.
Она набрала Маргариту.
— Маргариточка, доброе утро. — Голос был ровный, будничный. Никаких слёз. — Я тебя не разбудила?
— Нет, что ты. Я с шести на ногах. Что случилось?
— Ничего. Вера мне вчера отказала. Окончательно.
Маргарита помолчала. Потом спросила осторожно:
— В деньгах?
— Вообще. Отказала вообще. Я ей позвонила — у меня обследование, знаешь, гинекология, мне врач сказал сдать кое-что, а без очереди — платно. Попросила десять. Она сказала «нет» и повесила трубку.
Маргарита вздохнула.
— Сильно переживаешь?
Римма отпила чай. Поставила кружку на стол, рядом с сумкой. Сумка стояла раскрытая — внутри кошелёк, ключи, листок из поликлиники. На листке было написано «УЗИ — 2400 руб.». Никакой биопсии. Никакой опухоли. Плановый осмотр за две тысячи четыреста.
— Переживаю, — сказала Римма. — Но не из-за денег. Из-за неё. Веру жалко, Маргариточка. Она одна осталась, совсем. Ни мужа, ни детей. Подруга была одна — и ту прогнала. Из-за денег. Из-за цифр в тетрадочке.
— Я ей говорила, — сказала Маргарита. — Зачем давала, если считала.
— Вот именно! — Римма поставила чашку и заговорила тем самым голосом — тёплым и виноватым, от которого хотелось согласиться. — Я же не просила? Ну то есть просила, да. Но она же могла отказать. Я бы поняла. Я бы не обиделась. А она четверть века молчала, копила обиду, а потом — тетрадочка. В кафе, при людях. Знаешь, Маргарит, нормальный человек так не делает.
Маргарита переложила пакет из аптеки с колен на стол. Внутри лежал валокордин и бинт.
— Римм, а ты правда ей ни разу не вернула?
Римма допила чай. Перевернула чашку вверх дном на блюдце.
— Маргариточка, я тебя умоляю. Ну что ты как следователь? Давала — не давала. Считала — не считала. Мы подруги были. БЫЛИ. Четверть века. Я ей в больницу суп возила, когда ей аппендицит вырезали. Сидела ночь. Это тоже в рублях?
Маргарита молчала. Потом сказала:
— Ладно. А обследование — ты к кому пойдёшь?
— К Зинаиде Павловне, как обычно. Плановое. Там две с половиной тысячи, переживу. — Римма сказала это спокойно, между делом, как говорят о погоде.
Маргарита поставила кружку. Две с половиной тысячи. Не десять. Не биопсия. Плановое.
— Подожди, — сказала Маргарита. — Ты Вере сказала — десять тысяч. На биопсию. Срочно.
— Ну а что, я должна была сказать «две с половиной на плановое»? Она бы не дала. — Римма залезла в сумку, вытащила зеркальце, проверила помаду. — Маргариточка, не бери в голову. Я Веру знаю. Через неделю позвонит сама. Ей некому звонить, кроме меня. Перебесится.
Маргарита сидела с трубкой у уха. Валокордин в пакете на столе. Слова застряли где-то между горлом и зубами.
— А если не позвонит? — спросила она.
— Позвонит. — Римма убрала зеркальце. Достала из кошелька листок — тот самый, из поликлиники, «УЗИ — 2400 руб.» — сложила пополам и сунула обратно. — Всегда звонила. Двадцать пять лет звонила. Куда денется?
Римма положила трубку. Вымыла чашку. Включила телевизор — утренняя передача, ведущая улыбалась и говорила про рассаду. Римма села на диван, подтянула ноги, и через минуту выражение её лица стало тем же, что и вчера, и позавчера. Обычное, спокойное, немного скучающее.
Маргарита сидела на кухне над пакетом из аптеки. Достала телефон. Открыла контакты. «Вера». Палец завис над именем. Она могла позвонить. Могла сказать: «Вера, она врала. Не десять — две с половиной. Не биопсия — плановое. Ты правильно сделала, что отказала. Ты была права с самого начала». Могла — и Вера бы не сидела сейчас одна на кухне, думая, что отказала больной подруге в лечении.
Маргарита смотрела на экран. Потом убрала телефон в карман.
Она знала Римму дольше, чем Веру. И Римме она тоже была должна — не деньги, а кое-что другое. Римма знала про Маргаритин валокордин, и про ночные звонки мужу, который ушёл, и про то, что Маргарита плакала в подъезде, когда думала, что никто не видит. Римма видела. И молчала. До тех пор, пока Маргарита молчала тоже.
Пакет из аптеки стоял на столе. Маргарита переложила его из левой руки в правую. Потом обратно. Встала, убрала в шкафчик. Вернулась к столу. Телефон в кармане молчал. И Маргарита молчала тоже.
За стеной у соседей заплакал ребёнок. Потом послышался женский голос — спокойный, тёплый: «Иди сюда, маленький. Иди ко мне». И ребёнок замолчал.
Маргарита закрыла глаза. Потом открыла. Достала из шкафчика валокордин, накапала в стакан. Выпила. Убрала. Включила чайник.
День продолжился.
✨ Подпишитесь — здесь рассказы, которые не отпускают после последней строки.