***
***
Шли дни. Молодая хозяйка потихоньку начинала наводить в доме свои порядки, и эти порядки были непривычны тем, кто привык к Агафьиной руке. Маша не кричала, не угрожала, не размахивала коромыслом, просто делала так, как считала нужным, и делала это спокойно, уверенно, без лишней суеты. Холопы, чувствуя эту уверенность, тянулись к ней, но боялись перечить старой хозяйке, которая ещё не оставила надежды вернуть былое влияние.
Агафья, видя, как власть ускользает из её рук, злилась, шипела, но напрямую с Машей не сталкивалась после того разговора во дворе, после Егорова приговора, она стала осторожнее, но не добрее. Злоба её копилась, искала выхода и находила его в малом: то на холопа прикрикнет, то холопку зазевавшуюся толкнёт, то Машино распоряжение отменит, сделав вид, что не расслышала или забыла.
— Ой, молодая ещё хозяйка глупая, — ворчала она, стоя в дверях птичника, когда Маша велела кормить кур не один раз в день, а два, и добавлять в мешанку отруби. — Нечего птицу баловать, и так сойдёт. Кормить столько, так все припасы переведём, а вы, — она поворачивалась к замешкавшимся холопам, — идите отсюда, нечего без дела топтаться. Поливать огород и вовсе незачем, дожди скоро будут, сами грядки напьются.
Холопы переглядывались, не зная, кого слушать. Молодая хозяйка говорит одно, старая другое. Перечить Агафье — поротой быть, она на руку крута и обид не забывает. А Маша… Маша пока только словами, а кто её знает, какой она станет, когда осмотрится? Вот и тянули, как могли, делали и так и этак, лишь бы обе остались довольны. Но довольных не было.
Вскоре огород начал сохнуть. Поливать перестали вовсе: Агафья прикрикнула, холопы испугались, а Маша, занятая другими заботами, не сразу заметила. А когда заметила, рассердилась. Не так, как Агафья, с криком и угрозами, а тихо, но так, что у холопов поджилки затряслись.
— Почему не полито? — спросила она, выйдя на крыльцо и глядя на увядшие грядки, на поникшую зелень, на сухую, потрескавшуюся землю.
Холопка Татьяна, молодая, шустрая, но робкая перед старшими, переступила с ноги на ногу, опустила глаза.
— Так Агафья запретила, — сказала она тихо, и в голосе её слышалась и вина, и страх, и надежда на защиту. — Сказала, дожди скоро будут, сами напьются. А мы… что мы? Мы люди подневольные. Ей перечить — поротой быть. Вам, — она подняла глаза на Машу, — вам, может, тоже, если…
Она не договорила. Маша стояла, сжав губы, и в глазах её, зелёных, глубоких, что-то закипало. Не гнев даже, а раздражение от того, что каждый шаг приходится делать через сопротивление, что даже простой огород превращается в поле битвы.
— Вы уж сами разберитесь, — добавила Татьяна совсем тихо и попятилась к крыльцу, готовая в любой момент юркнуть в дверь, если начнётся скандал.
Маше всё это надоело. И огород, и пререкания, и эта вечная, липкая недоговорённость, когда не знаешь, кто в доме хозяин. Да и Настя, малышка, которая была невероятно привязана к Маше, ходила за ней хвостиком, стала меньше смеяться, всё чаще искала её защиты, при виде Агафьи вся сжималась, бледнела, пряталась за Машину юбку, плакала по ночам, просыпалась с криком, и Маша, укачивая её, понимала: не забыла девочка, не зажили раны. И тётку эту, с её тяжёлой рукой и злыми глазами, она помнит и боится. До смерти боится.
И в один из дней, когда Агафья в очередной раз перехватила холопку с ведром, направлявшуюся к колодцу, и зашипела:
- Куда прёшь, не велено поливать, забыла? — Маша вышла на крыльцо.
— Агафья, — сказала она негромко, но так, что та вздрогнула и обернулась, — ты бы не лезла в мои дела.
— В твои? — Агафья выпрямилась, упёрла руки в бока, и лицо её приняло то самое выражение, которое, видно, должно было означать обиду и праведный гнев. — Да ты что, милая? Я тут давно живу, дом этот знаю, как свои пять пальцев, а ты только пришла и порядки устанавливаешь. Молода ещё, матушка, молода. Поживи сперва, присмотрись, а потом уж командуй.
Маша спустилась с крыльца, подошла к ней вплотную. Глаза их встретились — зелёные и тёмные, колючие, и в этой встрече было что-то звериное, древнее: две самки, схлестнувшиеся за власть над территорией. Но Маша не дрогнула.
— Я жена Егора, — сказала она, и голос её звучал ровно, спокойно, и от этого спокойствия Агафье стало не по себе. — И хозяйка в этом доме я. Спорить и воевать с тобой не буду, не собираюсь опускаться до базарных криков, но предупреждаю последний раз: ещё раз полезешь, ещё раз моё слово перебьёшь, ещё раз мои распоряжения отменишь, вылетишь отсюда впереди собственного визга. Поняла?
Агафья побледнела. Открыла рот, хотела что-то сказать, но Маша не дала.
— И да, — добавила она, — ещё раз Настю напугаешь, пеняй на себя. Ребёнка трогать не позволю: ни делом, ни словом, ни даже взглядом. Ты ей чужая, и никогда не была родной, не стала своей.
Агафья постояла ещё мгновение, переваривая услышанное, потом развернулась и влетела в дом, хлопнув дверью так, что заслонка на печи звякнула. В сенях что-то грохнуло — видно, ведро слетело с полки, — и всё стихло.
Маша покачала головой, глядя на закрытую дверь, затем оглядела любопытствующих холопов.
- За работу. Что встали? Нечего делать?
Все разбежались выполнять ее поручения, понимая: власть поменялась окончательно.
Маша вернулась в дом. В горнице было тихо, только Настенька, выглядывавшая из-за печи, перевела дыхание и вылезла из своего укрытия.
— Вот же склочная баба, — сказала Маша негромко, будто себе самой, и погладила девочку по голове.
Из-за перегородки вышла Татьяна, тап самая смелая холопка. Лицо у неё было бледное, глаза огромные, полные страха и уважения.
— Берегись её, Маша, — сказала она шёпотом, оглядываясь на дверь, будто Агафья могла вернуться и услышать. — Злая она. Митрич… — она запнулась, но всё же договорила, — Митрич ведь тебя сгубить хотел. Мы все знали, только боялись сказать, а она не лучше. Может, и хуже. Злоба её, как смола, всё копится, копится, а потом выплеснется. Ты уж береги себя и девчонку.
Маша слушала, не перебивая, потом кивнула, принимая сказанное к сведению. Угроз Агафьи она не боялась, не тот человек, чтобы пугать словами, но предупреждение холопки приняла. Зло, когда его не выплёскивают, накапливается. А накопленное - оно страшнее.
— Знаю, Таня, — сказала она тихо. — Знаю. Буду осторожна.
Она помолчала, глядя в окно, туда, где за плетнём виднелась дорога, и лес за ней, и небо, высокое, чистое.
— А ты за Настей приглядывай, — добавила она, поворачиваясь к холопке. — Если увидишь неладное, сразу ко мне. Не бойся, я не дам тебя в обиду.