Дождь барабанил по подоконнику, когда я услышала звонок в дверь.
— Маш, открой, пожалуйста. Я знаю, ты дома. Я видел свет, — голос за дверью звучал хрипло и виновато.
Я стояла у зеркала в прихожей и смотрела на себя. Мне было тридцать пять. Морщины вокруг глаз — это бессонные ночи, когда Глебка болел и у меня не было ни копейки на нормального врача. Спина болит — таскала мешки с продуктами сама. И в этом отражении не было места прежней наивной дуре, которая верила сказкам про "я уйду от нее, только подожди".
— Мам, кто там? — из комнаты высунулся Глеб, настороженный, как волчонок. Он всегда чувствовал мое напряжение.
— Никто, сынок. Зайди в комнату, — я запахнула халат и повернула замок.
На пороге стоял Сергей. Постаревший. Без прежнего лоска, в мятом плаще. И глаза — те самые, которые когда-то заставляли мое сердце биться быстрее, — теперь смотрели на меня с мольбой. Мольбой бродячей собаки, которую выгнали из теплой конуры.
— Ты чего приперся? — спросила я ровно. Без истерики. У меня уже не осталось на него истерик.
— Я хочу поговорить. Пожалуйста. Пусти на кухню.
— Говори здесь. На лестнице.
Он оглянулся на соседские двери, вздохнул и зашептал:
— Маш, я всё решил. Я хочу жить с тобой. Хочу воспитывать Глеба. Я... меня Ленка выгнала. Год уже, как разбежались окончательно. Я нагулялся, понял, кто мне на самом деле нужен.
Я засмеялась. Сухо, жестко.
— Нагулялся? — переспросила я. — Сереж, ты в курсе, что Глебу через две недели десять лет? Десять! Где ты был, когда у меня были схватки? Ты трубку не брал, потому что "выбрал семью" — помнишь этот разговор? Я была на пятом месяце, а ты сказал: "Извини, Маш, так будет лучше для всех. Рожай сама если хочешь.
Он побледнел, но не уходил.
— Я был дураком. Я испугался. Ленка сказала, если я уйду, она детей заберет и уедет на край света. А у нас с ней двое погодок. Я испугался, что не увижу их.
— А моего сына ты потерять не испугался? — я повысила голос. — Мой сын, он кто? Он не человек был? Мне было двадцать пять, Сережа! Двадцать пять! Я осталась одна, без жилья, без работы, с пузом. Твоя мама мне в лицо сказала, что я "разлучница". А твоя Ленка разбила мне машину. И ты... ты просто исчез. Как в воду канул.
— Я предлагал тебе алименты! — вдруг выпалил он.
— Да пошел ты со своими алиментами! — я уже не сдерживалась. — Ты предлагал мне две тысячи в месяц, чтобы я отстала! Ты приезжал один раз, когда Глебу было два года, сунул конверт и сказал: "Купи ребенку что нибудь". А сам смотрел на часы, боялся, что Ленка узнает. Мне не нужны были твои грязные деньги. Я хотела, чтобы сын знал отца. Но потом я поняла: лучше никакого отца, чем такой, как ты.
— Маш, ну прости. Я сейчас всё исправлю. Я хочу быть рядом.
Тут из коридора донесся шорох. Глеб стоял в дверях комнаты.
— Мам, это тот дядька? — спросил он тихо. — Тот, кто на фото?
Я замерла. У меня была одна фотография Сергея, сделанная украдкой в кафе, за десять лет до этого. Глеб нашел ее в коробке с документами.
— Привет, Глеб, — Сергей присел на корточки, протянул руку. — Я твой папа. Я пришел. Теперь мы будем вместе.
Ребенок сделал шаг назад. У него были мои глаза — тяжелые, недоверчивые.
— Нет, — сказал Глеб. — Мой папа — герой, мама так сказала. А ты... ты просто дядька.
У меня перехватило горло. Я никогда не врала сыну про отца. Я говорила правду: "Папа не смог быть с нами, он сделал другой выбор. Но ты ни в чем не виноват".
Сергей выпрямился, сглотнул.
— Маш, ну объясни ему. Я его родной отец. Я хочу дать ему фамилию. Я куплю ему телефон, велосипед, отведу в парк...
— Заткнись, — прошептала я. — Заткнись сейчас же. Ты думаешь, его можно купить? Ты думаешь, меня можно купить? Где ты был, когда он в первый раз сказал "мама"? Где ты был, когда я собирала его в первый класс? Я шила ему форму из старого платья, потому что не было денег на новую. Где ты был, Сережа, когда он болел пневмонией, и я сутки сидела в коридоре реанимации, потому что меня в палату не пускали.
Он молчал. Плечи его поникли.
— Я очнулся, — выдавил он. — Поздно очнулся.
— Да, — я выдохнула. — Поздно. Ты прав. Поздно, Сережа. Я ждала тебя три года. Три года я бегала к каждому звонку в дверь, думая: "А вдруг это он, вдруг вернулся". Я готова была простить всё, лишь бы сын увидел отца. А потом я перестала ждать. И знаешь, что случилось? Я научилась жить без тебя. Я выучилась на бухгалтера, я купила эту квартиру в ипотеку, я вырастила сына. Он отличник, он занимается плаванием. Мы справились. Без тебя. Ты нам не нужен.
— Маш, ну нельзя же так... я же человек, я могу ошибаться...
— Ошибаться — это купить не тот хлеб. А бросить беременную женщину и вернуться через десять лет, когда тебя выгнали другие бабы — это не ошибка. Это диагноз. — Я взялась за дверную ручку. — Уходи. И больше не приходи.
Сергей посмотрел на Глеба, который всё еще стоял в дверях. Глаза сына были сухими и спокойными. В них не было ни любви, ни ненависти. Там было полное равнодушие.
— Пока, — сказал Глеб, развернулся и ушел в комнату. Щелкнул замок.
— Ты слышал? — спросила я. — Ребенок сказал "пока". Не "до свидания", а "пока". Потому что он не собирается тебя больше видеть.
Сергей сделал шаг назад. На лестнице было холодно.
— А если я не уйду? Если буду стоять здесь каждый день?
— Тогда я вызову полицию, — я уже закрывала дверь. — Ты был прав, когда уходил десять лет назад. Так почему сейчас не понимаешь очевидного? Семью ты уже выбрал. Один раз. Сделай правильный выбор во второй раз — просто исчезни.
Дверь захлопнулась. Я прислонилась к ней лбом и услышала, как его шаги медленно удаляются вниз по лестнице. Сначала громко, потом тише. Потом совсем затихли.
Я зашла в комнату к Глебу. Он сидел на кровати, обняв колени.
— Мам, а он правда мой папа?
Я села рядом, погладила его по голове.
— Когда-то давно мы с ним хотели, чтобы ты появился. Но он испугался. И выбрал другую жизнь. Это не значит, что с тобой что-то не так. Это значит, что он слабый человек. А у нас с тобой всё хорошо. Нам никто не нужен.
За окном всё так же лил дождь. Но на душе стало спокойно. Мы выстояли. Мы справились. И никакой "вернувшийся отец" не имел права разрушить этот мир, который я строила десять лет — по кирпичику, по ночам, без выходных, без помощи.
Поздно, Серёжа. Очень поздно.