Вика проснулась в шестом часу утра от того, что Гоша заплакал. Рядом, раскинувшись на всей кровати, спал Славик. Храпел так, будто весь день таскал мешки с цементом, а не лежал на диване.
Она встала, покормила сына, переодела, включила мультики. Заглянула на кухню — и привычно сжала зубы. Гора грязной посуды, на плите засохшие макароны, мусорное ведро переполнено.
— Доброе утро, — сказала она тихо. Никто не ответил.
Славик выполз в половине девятого. В семейниках, помятый, нечёсаный. Не поздоровался. Открыл холодильник.
— А где нормальная еда? — спросил он с порога.
— Там, где ты её купишь, — ответила Вика, кормя Гошу кашей.
— Опять ты за своё. Я же сказал — ищу работу. Нормальную. Не для того я институт заканчивал, чтобы в лавочке торговать.
Вика отставила тарелку. Сегодня она решила не молчать.
— Славик, сядь. Поговорим.
Он нехотя плюхнулся на стул.
— Ты потерял работу. Это бывает. Но теперь ты сидишь дома. Я предлагаю — с ребенком сидеть дома, убираться, готовить, быть домохозяином, а я выйду на работу.
Славик поперхнулся чаем. Глаза налились злостью.
— Ты чего? — голос его задрожал от возмущения. — Я что, по-твоему, баба в подгузниках копошиться, да с кастрюлями?
— А что в этом такого? — спокойно спросила Вика. — Это работа. Такая же, как любая другая.
— Я мужик! Я не для того учился.
— А для чего ты учился, Славик? Чтобы полгода сидеть без работы и есть мамины котлеты?
Он вскочил, хлопнул дверью и ушёл в зал. Разговор был окончен.
Прошло ещё два месяца. Вика перестала надеяться.
Она вышла на полную ставку. Гошу пришлось отдать в ясли. Деньги, которые она зарабатывала, уходили на еду, коммуналку и ясли. Родители всё ещё помогали — без них они бы просто не выжили.
А Славик... Славик превратился в мебель.
Теперь он не работал. Он не убирался. Он не готовил. Даже чай себе перестал наливать — ждал, пока Вика придёт с работы и сделает всё.
— Ты бы хоть посуду помыл, — сказала она однажды, застав гору тарелок.
— Устал, — буркнул он, не отрываясь от телефона.
— От чего?
— От депрессии.
Вика хотела закричать, но не было сил. Она просто пошла мыть посуду сама. Как всегда.
По ночам она плакала в ванной, чтобы никто не слышал. Смотрела на свои руки — красные, обветренные, с трещинами от постоянной работы. Руки двадцатидевятилетней женщины, которая чувствовала себя на семьдесят.
Однажды не выдержала и позвонила подруге Катьке.
— Кать, я не знаю, что делать. Он не работает, не убирается, не готовит. Сидим на детские и на помощь моих родителей. Я тащу всё одна. А он лежит на диване и смотрит телевизор.
— А ты предлагала ему что-то менять? — спросила Катя.
— Предлагала. Я сказала: давай ты сидишь с Гошей, готовишь, убираешься, а я зарабатываю. А он ответил: "Я что, баба в подгузниках копошиться, да с кастрюлями?"
Катя долго молчала. Потом выдохнула:
— Вика, это не муж. Это балласт.
— А если развестись? — спросила Вика и сама испугалась своих слов.
— А что ты теряешь? Потеряешь того, кто не работает, не убирается и не готовит? Звучит как выигрыш.
Вика не ответила. Но слова подруги засели глубоко.
Последней каплей стал субботний вечер.
Вика пришла с работы уставшая, как собака. Гошу забрала из ясель голодного. Заходит в квартиру — в раковине гора посуды, на полу крошки, в кресле Славик в тех же трениках, смотрит футбол.
— Ты Гошу не покормишь? — спросила она, скидывая куртку.
— А он не хочет, — пожал плечами муж.
— А посуду помыть? А мусор вынести?
— Не моя обязанность, — отрезал он. — Это женское.
Вика развернулась и вышла на балкон. Постояла там пять минут, глядя на серое небо. Вернулась — ничего не изменилось. Славик даже не повернул головы.
Тогда она села напротив него и сказала очень спокойно, глядя в глаза:
— Зачем мне такой муж? Ответь мне, Славик. Ты не работаешь. Ты не убираешься. Ты не готовишь. Мы сидим на детские и на помощь моих родителей. Я тащу всё одна. Скажи — зачем?
Он молчал. Потом пожал плечами.
— Ну разведись, если ты такая умная.
— Хорошо, — сказала Вика.
Она сказала это так легко, что сама удивилась. Славик вытаращил глаза.
— Ты чего? Ты серьёзно?
— Абсолютно. Ты сам сказал. Я развожусь.
Она встала и ушла в детскую. Закрыла дверь, села на пол рядом с кроваткой Гоши и заплакала. Но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы облегчения.
На следующий день Вика поехала подавать заявление на развод.
— С алиментами проблем не будет, — сказали ей — Не работает — суд назначит минимальные. Или заплатит, или накопит долг.
— Мне не нужны его деньги, — подумала Вика. — Мне нужно, чтобы он ушёл.
Вечером она положила перед Славиком сумку.
— Собирай вещи. У тебя три дня.
— Ты выгоняешь меня? — он растерянно моргал.
— Я выгоняю. Ты сам выбрал. Я предлагала тебе быть домохозяином — ты назвал это бабским делом. Теперь ты свободен. Будь кем хочешь, но не со мной.
Славик хотел что-то сказать, но осекся. Впервые за много месяцев в его глазах появился страх.
Вика не почувствовала ничего. Ни жалости, ни любви. Только странное, холодное спокойствие.
Славик ушёл к матери. Через неделю позвонил, просил прощения, говорил, что исправится, что пойдёт на любую работу, что будет и готовить, и убираться, и с Гошей сидеть.
Вика выслушала молча. Потом сказала:
— Славик, я ждала несколько месяцев. Ты ответил, что ты не баба. Теперь я не жду. Живи как хочешь. Но без меня.
Она положила трубку и выдохнула.
В квартире было тихо. Гоша спал в кроватке. На кухне — чистая посуда. Вика помыла её сама, но теперь это не было обидно. Потому что она делала это только для себя и для сына.
Она подошла к окну, посмотрела на зажигающиеся фонари и впервые за долгое время улыбнулась. Жизнь продолжалась. И теперь — только её жизнь.