Марина вернулась с работы и увидела, что три куста гортензии, которые она в субботу высадила вдоль забора, выдернуты и лежат на дорожке. Корни подсохли. Рядом стояло пустое ведро и лопата мужа.
Она набрала Геннадия. Он ответил с третьего гудка.
— Гена, ты зачем гортензии выдернул?
— А, это. Мне там нужно было трубу посмотреть, они мешались. Я потом обратно воткну.
— Они не втыкаются обратно. Это не палки.
— Ну купишь ещё. Они же копейки стоят.
Марина положила трубку и пошла к кустам. Два ещё можно было спасти, если быстро замочить. Третий — нет. Корни были оборваны, будто его не выкапывали, а рвали.
Ей было пятьдесят два. Дача — на ней. Оформлена на Геннадия, но тянула её Марина. Красила, чинила крыльцо, платила за электричество, возила землю, заказывала навоз. Гена приезжал по выходным, жарил мясо и разговаривал по телефону с Лёхой про рыбалку.
Дачу купили девять лет назад. Деньги копила Марина, дачу нашла Марина, но оформили на Гену — «так проще, у тебя же кредит висел». Кредит она давно закрыла. Переоформлять Гена не стал: «Зачем бегать по МФЦ, и так всё наше».
Этой весной Марина решила — хватит. Девять лет участок выглядел одинаково: картошка, кабачки, укроп, три старые яблони. Она купила за свои деньги рассаду: розы, гортензии, лаванду, хосты. Нашла в интернете план миксбордера, перерисовала на тетрадный лист. Заказала декоративный гравий — четыре мешка.
Когда Гена увидел мешки в багажнике, он сказал:
— Это что?
— Для дорожки. Хочу сделать зону отдыха у забора.
— Какую зону? Там картошка будет.
— Картошки хватит трёх грядок. Остальное засажу цветами.
— Марин, ты серьёзно? Цветы — баловство. Картошка — еда.
— Которая потом гниёт в подвале, потому что мы её не съедаем.
Гена махнул рукой и ушёл. Марина решила, что молчание — согласие. Ошиблась.
Три выходных подряд она работала на участке одна. Перекопала полосу вдоль забора — шесть метров на полтора. Привезла перегной. Высадила четыре куста роз по восемьсот рублей. Потом гортензии. Потом начала размечать дорожку.
Гена сидел на веранде, смотрел ютуб и комментировал:
— Надорвёшься — я тебя в больницу не повезу, у меня запись на шиномонтаж.
— Ты сколько денег в эту землю закопала уже? Посчитай.
Марина считала. Розы, гортензии, лаванда, хосты, гравий, земля, удобрения — примерно тринадцать тысяч. Свои. Со своей зарплаты.
Гена за те же три недели потратил девять тысяч на катушку для спиннинга. Но это было «нормально» — рыбалка, «отдых, без которого мужик с ума сойдёт».
В начале мая Марина слегла с бронхитом. Температура тридцать восемь и пять, кашель до рвоты. Врач сказал: постельный режим, минимум неделю.
На дачу в субботу поехал Гена один. Марина попросила:
— Полей розы. Они только прижились. И гортензии. Из шланга, под корень.
— Ладно, ладно.
Через два дня соседка Людмила прислала фото. На фото — грядка, где раньше была лаванда. Теперь там перекопанная земля и борозды.
Марина позвонила:
— Ты выкопал мою лаванду?
— Ну а что она там стояла? Я рассаду помидоров купил, шестьдесят корней. Надо было куда-то сажать.
— Гена, я три часа эту клумбу делала.
— Хосты я сдвинул к забору. Лаванду — ну, она маленькая была, я думал, сорняк.
— Она маленькая, потому что только высажена. Там бирка стояла.
— Не видел никакой бирки. Марин, не делай из мухи слона. Помидоры важнее.
Она написала Людмиле: «Люда, а розы целы?» Ответ пришёл не сразу: «Две из четырёх. Он два куста пересадил куда-то за сарай».
Марина нашла их через неделю, когда доковыляла до дачи, ещё покашливая. Воткнуты в глинистую тень, без ямы, просто в дырку в земле. Один уже засох.
Она не устроила скандал. Пересадила выживший куст обратно, купила новую лаванду, досадила хосты. Ещё четыре тысячи и два выходных. Помидоры Гены оставила — чёрт с ними.
Гена это не заметил. Когда она в июне привезла ещё одну розу, спросил:
— Опять цветы? Тебе делать нечего?
— Мне есть чего делать. Я делаю.
— Людмила говорит, ты бы лучше малину обрезала, кусты на её участок лезут.
— Малина — твоя. Ты сажал.
— Ну мне-то некогда. Я же работаю.
Марина тоже работала. Пять дней в неделю, с восьми до пяти, потом час на электричке.
В конце июня Гена позвал гостей. Сказал в пятницу вечером:
— Завтра Лёха с Наташей приедут. И Серёга с женой. Сделай чего-нибудь на стол.
— Ты мог сказать раньше.
— Ну купи. Нарежь салатов, купи мяса, я пожарю.
— На какие деньги?
— На наши. Чего ты начинаешь?
На «наши» значило — на её карту. У Гены в этом месяце ушло на запчасти и рыбацкую приблуду, до зарплаты оставалось три тысячи. Он сам говорил: «У меня до двадцатого только на бензин».
Она потратила на продукты четыре с половиной тысячи.
Гости приехали к часу. Сели, выпили, заговорили.
Лёха спросил:
— Ген, а чего у тебя вдоль забора? Цветы, что ли?
— А, это Маринкина самодеятельность. Она у нас ландшафтный дизайнер теперь. Клумбы, дорожки, камушки. Вместо нормального огорода — красота.
Засмеялись. Наташа сказала:
— Ну красиво же.
— Красиво, когда денег девать некуда, — ответил Гена. — А у нас картошка — три грядки. Потому что остальное занято розами.
— Сколько ты на это потратила? — спросил Серёга. Не зло, просто с тем мужским интересом, когда чужие деньги считают для смеха.
— Это мои деньги, — сказала Марина.
— Ну, в семье же всё общее, — сказал Гена.
Наташа попыталась перевести тему, но Гена уже завёлся:
— Нет, ну реально. Она пятнадцать тысяч в этот забор закопала. За эти деньги можно было нормальную теплицу поставить. А так — розочки. В пятьдесят два года — розочки. Как девочка.
Серёгина жена Оля уткнулась в тарелку. Лёха налил себе ещё. Наташа сказала:
— Каждый отдыхает по-своему.
— Это не отдых, это диагноз, — ответил Гена.
Марина встала и пошла к грядкам. Не из обиды. Просто если бы осталась — сказала бы то, что потом пришлось бы расхлёбывать.
Вернулась через двадцать минут. Разговор шёл о рыбалке. Её уход никто не заметил.
В середине июля Людмила зашла через забор с кабачками и между делом сказала:
— Марин, а Гена беседку собирается ставить?
— Какую беседку?
— Он Лёхе говорил. Вон там, — показала рукой на полосу вдоль забора. Розы. Гортензии. Начатая дорожка. — Говорит, с мангальной зоной. Место хорошее.
— Он мне ничего не говорил.
Вечером Марина спросила:
— Ты беседку собираешься ставить?
— Думаю, да. Лёха поможет. Осенью фундамент, весной достроим.
— Где?
— Вдоль забора, где же ещё. Там ровно, и от соседей закроет.
— Там мои розы.
— Пересадишь. Беседка — это на годы. А розы — ну, розы.
— Другого места нет. Там единственный участок с солнцем.
— Значит, в тени будут. Или в горшки посади. Беседка — для всей семьи. А клумбы — твоё хобби. Семья важнее хобби.
Марина подумала: семья. Которая приезжает раз в месяц на шашлыки за мои деньги.
Вслух сказала:
— Я подумаю.
Думала неделю. Потом начала звонить.
Риелтору: сколько стоит участок? Шесть соток, щитовой дом, восемьдесят километров от Москвы. Вилка — от миллиона восьмисот до двух с половиной.
Юристу: дача оформлена на мужа, они в браке. Юрист объяснил — совместная собственность, продать без согласия супруги нельзя. При разводе — раздел пополам.
Сестре Вере: хочу продать дачу и вложить в своё.
— А Гена что?
— Не знает пока.
— Ты с ума сошла?
— Может быть.
Вера помолчала. Потом:
— У знакомой в доме на Щёлковской однушка продаётся. С террасой. На последнем этаже.
— Сколько?
— Четыре с чем-то.
Марина считала три дня. Зарплата сорок восемь тысяч. Если ипотека миллион на десять лет — платёж четырнадцать тысяч. Тяжело, но можно.
Она не стала разговаривать с Геной. Знала, как будет: «Ты с ума сошла», звонки свекрови, звонки Лёхе, и через неделю — фундамент под беседку прямо по её розам.
Подала на развод в августе. Тихо, через Госуслуги.
Гена позвонил:
— Это шутка?
— Нет.
— Из-за цветов?
— Из-за всего.
— Из-за чего «всего»? Я бил тебя? Пил? Гулял?
— Нет, Гена. Ты просто жил так, как будто меня нет.
— Это бред. Я двадцать пять лет тебя содержал.
— Ты двадцать пять лет жарил мясо на мангале.
Он бросил трубку. Перезвонил через час:
— Дачу не дам продать.
— Это не тебе решать.
— Это моя дача.
— Наша. И будет раздел.
Потом звонили свекровь, его сестра, Лёха. Все говорили одно: «Марина, ты сошла с ума из-за ерунды. Подумай о семье».
Людмила написала: «Марин, может помиритесь?»
Марина ответила: «Спасибо, Люда. Не помиримся».
Развод оформили в октябре. Дачу продали через суд за два миллиона сто. Каждому по миллиону пятьдесят.
Гена на суде сказал: «Она из-за клумбы семью разрушила». Судья не комментировала.
Марина купила не однушку — не потянула. Комнату в двушке, с выходом на террасу. Доплатила триста тысяч и оставила небольшую подушку.
Терраса была шесть квадратов. Бетонный пол, железное ограждение. Марина поставила три больших горшка и один длинный ящик. В горшки — розы. В ящик — лаванду.
Поливала каждое утро перед работой. Выходила в пять сорок, в старом халате, с лейкой.
Розы не цвели. Солнце попадало только с двенадцати до двух. Лаванда тянулась вверх, бледная, жидкая.
Марина это видела. Понимала — здесь не то. Шесть квадратов бетона — не шесть метров чернозёма. Горшок — не земля. Она жила теперь в чужой двушке с незнакомой женщиной за стенкой, которая по вечерам громко разговаривала по телефону.
Но каждое утро она выходила на террасу, трогала листья, проверяла землю. И никто не говорил ей, что это баловство. Никто не выдёргивал кусты, пока она болела. Никто не планировал на её квадратах мангальную зону.
Это были её шесть квадратов. Первое, что было только её, за двадцать пять лет.
В ноябре она занесла горшки в комнату. Розы сбросили листья. Лаванда высохла наполовину. Марина обрезала сухие ветки и оставила горшки до весны.
Она не знала, зацветут ли розы. Не знала, приживётся ли лаванда на московском балконе. Не знала, правильно ли сделала.
Знала только — больше не будет сажать для того, чтобы кто-то выдернул.