Я всегда была лишней в этом мире. Сирота, чьё рождение стоило матери жизни, а отцу — остатков рассудка, потерянного в пьяной драке. Тётя была добра ко мне, но её доброта напоминала стерильную тишину больничной палаты: заботливо, но безнадёжно холодно. Внутри меня всегда зияла пустота, которую я попыталась заткнуть Олегом.
В колхозе, моё обожание превратилось в одержимость. Я ловила каждый его взгляд, но он смотрел сквозь меня, как сквозь оконное стекло.
В ту ночь в клубе пахло дешёвым одеколоном и потом. Когда музыка стихла, я не нашла ни Олега, ни Инги. Сердце предательски сжалось. Я вышла за здание, в вязкую темноту, и увидела их. Они не просто целовались — в лунном свете их тени сплетались в одно уродливое чудовище. Инга, моя единственная подруга, смеялась ему в губы.
Мир схлопнулся. Огонь в груди сменился ледяным оцепенением. Я бежала, не разбирая дороги, пока не упёрлась в чёрное зеркало реки. Вода казалась густой, как мазут. Я сделала шаг к обрыву, готовая раствориться в этой черноте, как вдруг поверхность реки вспучилась.
Из воды, без единого всплеска, начали подниматься фигуры. Сначала показались макушки с обрывками волос, похожими на гнилые нити, затем — плечи, обтянутые синюшной, пергаментной кожей. Три девушки. На них не было одежды, лишь слой речного ила и чешуи. Они не шли — они скользили по воздуху, оставляя за собой шлейф запаха тины и застоявшейся смерти.
Я хотела закричать, но горло сковал спазм. Я рухнула на песок, чувствуя, как сознание уплывает.
— Гляди, ещё одна... горькая, — прошелестел голос, похожий на лопающиеся пузырьки болотного газа.
— Живая. Пока ещё тёплая, — отозвался второй, вибрирующий отвратительным холодом.
Я приоткрыла веки. Одна из них склонилась надо мной. Её глаза были абсолютно белыми, без зрачков, а изо рта пахло сырой землёй. Она коснулась моей щеки. Пальцы были ледяными и склизкими, как у мёртвой рыбы.
— Зачем в воду лезть? — проскрипела третья, чьё лицо было наполовину объедено раками. — Вода — это вечный голод. Мы поможем тебе, сестра по несчастью.
Она швырнула мне на грудь комок мокрой, зловонной тины. Трава шевелилась, будто была живой.
— Высуши это. Разотри в прах. Скорми ему. Он будет любить тебя до самой смерти... И даже после неё. Мы заберём его для тебя, когда придёт срок.
Они залились смехом — звуком, от которого кровь застывает в жилах. Это не был девичий смех. Это был хрип утопающих.
Я очнулась на рассвете. Берег был пуст, но на груди остался грязный след, а в кулаке я сжимала пучок странных, иссиня-чёрных водорослей.
Самое страшное началось потом. Любовь к Олегу не просто прошла — она сменилась тошнотой. Глядя на него, я видела не парня, а кусок разлагающегося мяса. Когда Инга призналась мне в их романе, я едва сдержала улыбку. Я видела, как за её спиной, в солнечный полдень, иногда промелькивает мокрая тень.
Я вышла замуж за другого, уехала в город, родила детей. Но каждую весну, когда вскрываются реки, я просыпаюсь от запаха тины в спальне. Я слышу, как в ванной капает вода, хотя краны закрыты.
Я не использовала приворот. Но утопленницы не забирают свои подарки назад. Иногда мне кажется, что та тина всё ещё растёт внутри меня, медленно превращая мою кровь в холодную речную воду. И я знаю: когда-нибудь они придут забрать «сестру». Ведь за спасение в ту ночь я заплатила не верностью Олега, а своей живой душой.