Октябрь 1908 года
Итак, переместимся в осень 1908 года. Российская империя лечит раны после Цусимы и революционной лихорадки 1905-го. И тут приходит очередная новость: Австро-Венгрия, старый соперник на Балканах, объявляет об аннексии Боснии и Герцеговины. Формально эти провинции ещё числились за Османской империей, но фактически Вена управляла ими с 1878 года по мандату Берлинского конгресса. И вот теперь полное поглощение.
В Петербурге это восприняли как пощёчину, нанесённую в тот момент, когда ответить нечем. Война в 1908 году для России была абсолютно немыслима. И мы проглотили.
Именно тогда в головах русской элиты и военных засела простая мысль, что в следующий раз – не отступим. И когда через шесть лет, в июле 1914-го, Австрия снова полезла на Балканы, этот рефлекс сработал безотказно.
Статья является частью большого цикла, с которым можно ознакомиться:
Балканский контекст
Ну, давайте сразу к географии и истории вопроса, потому что без понимания, что такое Босния для тогдашнего русского и сербского уха, весь этот кризис покажется какой-то вознёй из-за клочка земли. А это был далеко не клочок.
Итак, Босния и Герцеговина – две провинции на западе Балкан, населённые в основном сербами, босняками и хорватами, то есть славянами, причём значительная часть – православными. По данным переписи 1910 года, в Боснии и Герцеговине проживало около 1,898 тыс. человек. Среди них:
- православные (в основном сербы) – около 826 тыс. (43,49%);
- мусульмане-сунниты (босняки, славяне, принявшие ислам во времена османского владычества) – около 610 тыс. (32,25%);
- католики (в основном хорваты) – около 430 тыс. (22,87%).
Для Сербского королевства, которое в XIX веке только-только вырвалось из-под османского ига, эти земли были чем-то вроде "неотъемлемой части национального тела". Там жили те же люди, пели те же песни, молились в тех же церквях. Сербские националисты грезили о "Великой Сербии", которая объединит всех южных славян. А тут по решению Берлинского конгресса 1878 года Австро-Венгрия получает право оккупировать и управлять этими территориями. Формально они ещё числятся под султаном, но фактически там уже маршируют австрийские жандармы.
Для России это было болезненным компромиссом. Мы тогда, после победы над Турцией в 1877–1878 годах, хотели создать большую Болгарию под своим протекторатом, но Европа во главе с Бисмарком сказала, мол, нет, ребята, многовато будет. И в обмен на урезанную Болгарию нам пришлось согласиться на австрийскую оккупацию Боснии. Дипломаты утешали себя мыслью, что это "временно". Но, как водится, нет ничего более постоянного, чем временное.
За тридцать лет, с 1878 по 1908 год, Вена крепко укоренилась в Боснии. Построила дороги, школы, казармы. Но местное славянское население, особенно православные сербы, австрийцев тихо ненавидело. Они видели в них оккупантов и мечтали о воссоединении с Белградом. В Белграде же мечтали о том же, но все-таки желали поддержки "старшего брата" – России.
Кстати, накануне аннексии 1908 года в Боснии активно действовала сербская националистическая организация "Народна одбрана" (Народная защита), которая занималась пропагандой и созданием подпольных ячеек. Из неё позже вырастет та самая "Млада Босна", к которой принадлежал Гаврило Принцип.
Таким образом, к осени 1908 года Босния была что-то вроде кровоточащей раны сербского национализма, заноза и повод для постоянного напряжения между Веной и Петербургом. И когда Австрия решила сорвать последнюю формальность и объявить аннексию, это было воспринято как прямой вызов.
Реакция России
Итак, Вена объявила аннексию. Сербский король Пётр I Карагеоргиевич требует от России "защитить братьев". А что же Россия? А Россия, как мы помним, к 1908 году была, мягко говоря, не в форме. Армия после японского разгрома ещё не оправилась, флот тоже сильно пострадал, проблемы с казной, а внутри всё ещё тлели угли революции. Воевать с Австрией, за спиной которой маячила Германия, было чистым самоубийством.
Но министр иностранных дел Александр Извольский решил, что он всех переиграет. Он был человеком амбициозным, с французским лоском и любовью к сложным дипломатическим комбинациям.
В сентябре 1908 года Извольский провёл секретные переговоры с австрийским министром иностранных дел Алоизом фон Эренталем в замке Бухлау (Бухлов). Было достигнуто предварительное неформальное соглашение, где Россия соглашалась на аннексию Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины в обмен на поддержку Вены в вопросе о пересмотре режима черноморских проливов (Босфора и Дарданелл), который позволял бы России беспрепятственно проводить свои военные корабли. Кроме того, стороны договорились не возражать против провозглашения Болгарии независимым королевством. Красиво? Красиво. Реалистично? А вот тут начинается самое интересное.
После переговоров Извольский отправился в европейское турне, чтобы заручиться поддержкой других держав. Однако Германия и Италия требовали компенсаций за изменение режима проливов, а Париж и Лондон не соглашались с этими предложениями. К тому же Извольский вёл переговоры, не поставив в известность ни премьер-министра Петра Столыпина, ни императора Николая II. Он рассчитывал, что успех сделки укрепит его положение, и надеялся на поддержку Франции и Великобритании в вопросе о проливах. Однако у Извольского не было полномочий для таких переговоров, а Эренталь, как выяснилось позже, лишь создавал видимость договорённости.
И эти самые договорённости были нарушены. 5 октября 1908 года Австро-Венгрия объявила об аннексии Боснии и Герцеговины, не дожидаясь согласованного с Россией момента. Извольский, находившийся в это время в Париже, узнал о демарше Эренталя из газет и дезавуировал все договорённости. Он оказался в дурацком положении, когда поставили перед фактом. Получалось, что мы как бы согласились на аннексию, но ничего не получили взамен.
Дальше – хуже. Германия, верный союзник Вены, решила добить ситуацию. 2 марта 1909 года германский посол в России граф Пурталес вручил Извольскому "предложения по разрешению кризиса", которые фактически были ультиматумом. России предлагалось немедленно и однозначно признать аннексию Боснии и Герцеговины, а также прекратить дипломатическую поддержку Сербии. Либо Германия поддержит Австрию в войне против Сербии, и тогда "ответственность за последствия ляжет на Петербург". Никаких переговоров, никаких компенсаций, только унизительное "да" или "нет".
Премьер-министр Столыпин, узнав о самодеятельности Извольского из газет, был возмущён и выступал против конфронтации с Австро-Венгрией и Германией, опасаясь втягивания России в войну.
В Петербурге собрали совещание. Военный министр Редигер прямо заявил, что армия к войне не готова. Франция, наш союзник, вяло поддержала, но дала понять, что из-за Боснии воевать не будет. Англия тоже отмолчалась. Россия оказалась в полной изоляции. Под давлением Германии и из-за неготовности России к войне Николай II согласился принять все требования. Сербия под давлением также была вынуждена признать аннексию 31 марта 1909 года.
Вот так, без единого выстрела, Россия получила дипломатическую Цусиму.
Последствия внутри России
Внешнеполитическое фиаско редко проходит бесследно для внутреннего состояния общества. А тут случай отозвался буквально во всех слоях.
Начнём с общественного мнения. Русская пресса, особенно националистического и панславистского толка, буквально взорвалась. "Новое время", одно из самых влиятельных изданий империи, освещало это событие:
«Очевидно… исподволь подготовляется новая ликвидация Берлинского конгресса. Будущее сулит нам тяжкие разочарования и удары для национального достоинства России»
Газета "Русское знамя", орган черносотенцев, тоже говорило о "предательстве сверху". И возмущались не только правые радикалы. Даже либеральные "Русские ведомости" критиковали действия российского МИДа. Публицист С. А. Котляревский, который в славянофильском духе критиковал министерство, писал, что оно постоянно предоставляло Австрии карт-бланш на Балканах и что Англия остаётся единственной опорой славян Балканского полуострова против напора пангерманизма.
В Государственной думе стоял шум. Депутаты от правых фракций требовали немедленно увеличить военный бюджет и "преподать урок зарвавшимся тевтонам". При этом, кстати, некоторые октябристы, включая Гучкова, поддерживали политику российского МИД во главе с Извольским даже в условиях дипломатического поражения. Несмотря на просербские настроения остальной части октябристов (они считали войну России с Австро-Венгрией неизбежной и необходимой), Гучков реалистично оценивал военную неподготовленность страны. То есть даже в одной партии не было единого мнения на этот счет;
Самое же интересное творилось в армейской среде и при дворе. Военный министр Редигер, тот самый, что честно признал неготовность к войне, стал объектом яростной критики. В офицерских собраниях только и разговоров было, что о "предательстве дипломатов". Мол, солдаты и офицеры готовы умирать за славян, а штатские крысы в министерстве всё сливают. Этот настрой очень важен. Он мог подливать масло в огонь.
Именно после Боснийского кризиса в Петербурге резко активизировались панславистские кружки и славянские комитеты, которые мы упоминали во второй статье цикла. Они получили мощный приток пожертвований и новых членов. Идея "защиты братьев-славян любой ценой" перестала быть уделом мечтателе, а стала политическим лозунгом, от которого уже нельзя было отмахнуться.
Извольский же был уволен в 1910 году и отправлен на должность посла в Париже.
Так 1908 год породил в русском обществе синдром "Никогда больше не отступать". Это был психологический рубеж. Если раньше война рассматривалась как крайнее средство, то теперь она стала почти моральной необходимостью. Но прежде чем дойти до 1914-го, Россия должна была попытаться подготовиться к следующей схватке. Чем она и занялась.
Военные приготовления как ответ
Ну что ж, унижение унижением, но жизнь продолжалась. И в Петербурге прекрасно понимали, что если не хочешь, чтобы тебе снова плевали в лицо – тренируй кулаки. Боснийский кризис стал холодным душем для военного ведомства. Стало окончательно ясно, что дипломатия без штыков – это просто сотрясание воздуха. И Россия, насколько позволяли финансы и возможности, начала готовиться к следующему раунду.
Первым делом взялись за армию. После 1905 года она переживала не лучшие времена. Военный министр Владимир Сухомлинов, фигура противоречивая и неоднозначная, начал масштабную реформу. Упразднили резервные и крепостные части, которые только распыляли силы, увеличили число полевых корпусов, перешли на новые артиллерийские системы. Знаменитая трёхдюймовка образца 1902 года, пожалуй, лучшее орудие в своём классе, наконец-то стала поступать в войска в достаточном количестве. К июню 1917 года в действующей армии имелось 7621 исправная пушка, это большое количество.
Но одной артиллерией сыт не будешь. Нужны были железные дороги, те самые, которые позволили бы быстро перебрасывать войска к западной границе. И вот тут снова всплыли французские кредиты, о которых мы уже не раз говорили. В 1909–1913 годах, при активном финансовом участии Парижа, были модернизированы стратегические магистрали в Польше и Прибалтике. Пропускная способность железных дорог, ведущих к германской и австрийской границам, выросла почти вдвое.
В 1913 году, после нового обострения на Балканах, была принята так называемая "Большая военная программа". Она предусматривала увеличение армии мирного времени почти на полмиллиона человек, создание новых корпусов и артиллерийских бригад. Завершить её планировали к 1917 году. Увы, история не дала нам этой отсрочки.
Именно после 1908 года в русском Генштабе всерьёз начали разрабатывать планы превентивного удара по Австро-Венгрии в случае нового кризиса. Идея была проста – не ждать, пока Вена снова поставит нас перед фактом, а самим диктовать условия. Дальнейшее развитие планов произошло в 1912 году, когда были утверждены "Высочайшие указания командующим войсками на случай войны с державами Тройственного союза". Документ содержал два плана развёртывания:
- Основной план "А" – нанесение главного удара по Австро-Венгрии. Предусматривал наступление в Галицию с целью разгрома австро-венгерских войск, а также вторжение в Восточную Пруссию.
- Дополнительный план "Г" – нанесение главного удара по Германии.
Так что к лету 1914 года страна подошла с двояким чувством. С одной стороны армия всё ещё не завершила перевооружение, промышленность не поспевала за военными аппетитами. С другой было ощущение, что "в этот раз мы не уступим". И когда Вена снова двинула фигуры на Балканах, этот настрой сработал как взведённая пружина.
Рана, которая не зажила
Вот так один кризис, который формально закончился "миром", на деле стал прологом к катастрофе. Боснийское унижение 1908–1909 годов вогнало в русскую политику здоровенный гвоздь, на который потом, в 1914-м, повесили всю империю. Дипломатическая капитуляция перед австро-германским ультиматумом была воспринята, как "дипломатическая Цусима". И общество, и военные, и значительная часть двора усвоили один простой урок, что отступать нельзя.
После 1909 года Россия начала активно вооружаться и готовиться к войне. И когда в июле 1914-го Вена предъявила ультиматум Белграду, у Петербурга уже не было выбора. Точнее, выбор был: либо снова стерпеть унижение, либо вступиться.
Так что Боснийский кризис – это та самая трещина, с которой уже начался распад мирового баланса.
Если труд пришелся вам по душе – ставьте лайк! А если хотите развить мысль, поделиться фактом или просто высказать мнение – комментарии в вашем распоряжении! Огромное спасибо всем, кто помогает каналу расти по кнопке "Поддержать автора", а также благодарность тем, кто поправляет/дополняет материал! Очень рад, что на канале собралась думающая аудитория!
Все статьи по этому циклу и ссылки на них вы можете увидеть здесь: