Теплой июльской ночью 1979 года на окраине города Шахты, где асфальт сменялся степной дорогой, молодая цыганка по имени Лейла сидела в своей кибитке и раскладывала карты. Ей было восемнадцать лет, тёмные волосы до пояса, глаза цвета мёда. Она приходилась внучкой старой Марте, уважаемой в таборе Шувани гадалки и знахарки. Лейла унаследовала дар бабки и с детства видела то, что скрыто от других.
В ту ночь карты показали ей нечто ужасное. Четыре чёрные карты подряд: пиковый король, пиковая дама, пиковый валет и пиковая десятка. Смерть. Смерть от огня. Четыре смерти. Руки девушки задрожали. Видение охватило её сознание: четыре силуэта в тёмной форме, мужчины. Огонь пожирает их изнутри одного за другим. Крики, годы мучений. И её собственное лицо, бледное и безжизненное, в холодной воде реки.
Лейла смахнула карты со стола и выбежала из кибитки. Луна висела над степью огромным жёлтым диском. Ветер шевелил полынь, где-то вдали лаяла собака. Стояла обычная летняя ночь в цыганском таборе, но для Лейлы она стала последней спокойной ночью. Потому что на следующий день к табору приедут четверо милиционеров.
Так начинается история, которая растянется на девять лет. История проклятия, которое нельзя снять. История мести, которая не знает пощады.
***
В ту ночь на окраине Шахт, где разбил временный табор цыганский барон Михай со своей семьёй, стояла тишина. Пятнадцать кибиток, костры, кони на привязи. Цыгане приезжали сюда каждое лето уже лет двадцать. Они торговали лошадьми, чинили котлы, женщины гадали. Местные жители относились к ним по-разному: кто с опаской, кто с любопытством, но все давно привыкли. Табор стал частью летнего пейзажа, словно запах полыни и треск кузнечиков.
Лейла выбежала из кибитки, жадно глотая ночной воздух. Бабка Марта сидела у костра и помешивала в котелке какое-то варево. Старая цыганка подняла глаза на внучку и сразу всё поняла.
— Что ты видела, дитя? — спросила она на родном языке.
Лейла опустилась рядом и прижалась к тёплому плечу.
— Смерть, баба. Мою смерть. И четырёх мужчин в тёмном. Огонь. Огонь везде.
Марта обняла её и крепко прижала к себе.
— Судьба уже идёт, внученька. Нельзя её обмануть. Можно только встретить с поднятой головой.
Они сидели молча, слушая, как потрескивают угли, как переговариваются лошади и как где-то вдали лает собака. Это была обычная летняя ночь.
На следующий день около трёх часов к табору подъехали четыре милиционера на служебной «Волге». Старший сержант Соловьёв, плотный мужчина лет тридцати пяти с мясистым лицом и маленькими глазками. Сержанты Воронов и Петренко, обоим около тридцати, высокие и крепкие. И младший сержант Макаров, самый молодой, двадцати трёх лет, с весёлым лицом и наглыми глазами.
Приехали они не по делу, а проверить документы и показать власть. В те времена это было обычным явлением: милиция могла нагрянуть к цыганам в любой момент и придраться к чему угодно. Табор встретил их настороженно. Барон Михай, седобородый мужчина с властным взглядом, вышел навстречу.
— Здравствуйте, начальники! Что-то случилось?
Соловьёв даже не поздоровался в ответ.
— Документы всех на проверку! Живо! И чтоб кони ваши на пустыре не паслись! Частная собственность это!
Михай промолчал. Он знал, что спорить бесполезно, станет только хуже. Милиционеры начали проверять документы, придираться к каждому: то печать нечёткая, то прописка старая. Женщины стояли молча, дети попрятались в кибитках. Атмосфера повисла тяжёлая, наэлектризованная.
Вдруг взгляд Макарова упал на Лейлу. Девушка стояла в стороне у своей кибитки в лёгком летнем платье с распущенными волосами. Красивая, молодая, с тем особым цыганским очарованием. Макаров толкнул Петренко локтём и кивнул в её сторону.
— Гляди, какая!
Петренко усмехнулся.
— Ничего так, цыганочка!
Они подошли к ней вдвоём. Лейла подняла на них глаза, и в этот момент её окатила волна видения. Она увидела их будущее, смерть каждого. Макарова в лесу с обгоревшим телом. Петренко в воде, захлёбывающегося в мелкой луже. Соловьёва в горящей машине. И Воронова на полу собственной квартиры с сердцем, превращённым в уголь.
— Чего вытаращилась? — грубо спросил Макаров.
Лейла молчала, руки её дрожали.
— Она гадать умеет, — вмешался Петренко. — Давай, цыганка, погадай мне на судьбу. Бесплатно, за то, что документы не проверяем слишком строго.
Лейла покачала головой.
— Вы не хотите знать свою судьбу, поверьте.
Это был неправильный ответ. Соловьёв, уже подошедший к группе, нахмурился.
— Что значит «не хотите»? Мы милиция, мы решаем, чего хотим, а чего нет. Гадай, говорят тебе!
Лейла посмотрела на бабку Марту. Та стояла в стороне, её лицо было мрачным. Она едва заметно покачала головой: не надо. Но Соловьёв заметил этот жест.
— Ага, бабка не велит. Значит, ей есть что скрывать. Может, ворованного коня здесь прячете? Или ещё что незаконное?
Михай попытался вмешаться.
— Начальники, зачем вам гадания? Это всё несерьёзно, бабушкины сказки.
— Заткнись, цыган! — отрезал Воронов. — Не влезай, когда взрослые разговаривают.
Ситуация накалялась. Цыгане стояли полукругом, молчаливые и напряжённые. Милиционеры держали руки на кобурах. В центре стояла Лейла, зная, что сейчас произойдёт то, что изменит всё.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Погадаю.
Она прошла в кибитку, вынесла потёртую колоду карт и разложила их на перевёрнутом ящике, служившем столом. Четыре милиционера встали вокруг, ухмыляясь. Они воспринимали это как развлечение, способ показать власть над тёмными цыганами.
— Тасуйте, — сказала Лейла Соловьёву.
Тот грубо перемешал карты и протянул ей. Лейла начала раскладывать. Одна карта, вторая, третья, четвёртая. Её лицо бледнело с каждой новой картой. Пиковый король, пиковая дама, пиковый валет, пиковая десятка. Те же самые карты, что выпали ей вчера ночью.
— Ну что там? — нетерпеливо спросил Макаров.
Лейла медленно подняла глаза. Её голос зазвучал странно, будто говорила не она сама, а кто-то другой.
— Смерть вижу. Смерть для всех четверых. От огня умрёте. Огонь изнутри вас пожрёт, и никто не поможет. Каждого огонь заберёт по очереди, одного за другим.
Тишина стала такой плотной, что слышно было, как ветер шевелит полынь на пустыре. Потом Соловьёв расхохотался. Громко, нарочито.
— Слышали, мужики? Мы от огня умрём! Нас цыганка насмешила.
Остальные тоже засмеялись, но смех вышел неуверенным. Петренко сплюнул.
— Запугать решила. Думаешь, мы суеверные дурачки?
Лейла собрала карты, не отвечая. Руки её больше не дрожали.
— Что должно случиться, то и случится.
Марта видела судьбу внучки и знала, что предотвратить её нельзя. Соловьёв вдруг перестал улыбаться, лицо его стало жёстким.
— Знаешь что, цыганка, угроза сотрудникам милиции — это статья. Пойдёшь-ка ты с нами в отделение, разберёмся.
— За что? — спросил Михай, шагнув вперёд. — Она ничего не сделала, вы сами попросили погадать.
— Я сказал, заткнись! — рявкнул Соловьёв. — Ещё слово, и тебя тоже заберу за сопротивление власти.
Он кивнул Воронову и Петренко.
— Берите её.
Они схватили Лейлу за руки. Девушка не сопротивлялась, только успела прошептать бабке на родном языке:
— Не плачь, баба, всё будет так, как должно быть.
Марта стояла с окаменевшим лицом, но слёзы текли по её морщинистым щекам. Табор не мог ничего сделать. Против милиции не пойдёшь, особенно цыганам. Попробуй защититься — обвинят во всех смертных грехах. Лейлу затолкали в «Волгу» и увезли. Последнее, что она видела, оглянувшись, было лицо бабки Марты.
Старая цыганка смотрела вслед машине, и в её глазах горел такой огонь, что Соловьёв, встретившись с её взглядом в зеркале заднего вида, вдруг почувствовал холодок внутри. Но тут же отмахнулся от этого ощущения. Что ему какая-то старая цыганка?
В отделении милиции Лейлу заперли в комнате для допросов. Это было маленькое помещение с облупившейся краской на стенах, столом, двумя стульями и единственным окном под потолком. Допрашивал Соловьёв. Вопросы были идиотскими. Где украденные вещи? Кто в таборе занимается воровством? Откуда деньги на лошадей? Лейла отвечала спокойно: никакого воровства нет, лошадей разводят законно и продают тоже законно.
Соловьёв злился всё больше. Ему нужно было придумать какое-то обвинение, чтобы оправдать задержание. В те времена это было несложно: достаточно подбросить что-нибудь, и дело сделано. К вечеру в отделении остались только четверо: Соловьёв, Воронов, Петренко и Макаров. Остальные разошлись по домам. Они сидели в дежурке и пили водку, которую Макаров притащил из дома.
Разговор постепенно сползал на Лейлу.
— Красивая, — сказал Петренко, наливая себе вторую стопку. — И взгляд такой, будто насквозь видит.
— Да ладно, цыганка она, — отмахнулся Соловьёв. — Все они такие, морочат голову.
Но Макаров молчал. Он думал о Лейле, о её глазах и о том, как она сказала про «огонь изнутри». Глупости, конечно, но почему-то неприятно.
К одиннадцати вечера они были изрядно пьяны, и тут Макаров предложил:
— А давайте проведаем нашу гадалку, может, ещё что расскажет интересное.
Остальные захихикали. Они понимали, что он имеет в виду. Спустились в комнату для допросов. Лейла сидела на стуле, прямая, с гордо поднятой головой. Увидев их, она поняла всё. Она знала, что сейчас произойдёт. Видела это вчера ночью на картах и знала, что после этого начнётся то, чему суждено быть.
***
То, что случилось той ночью в комнате для допросов, никогда не попало ни в какие протоколы отделения милиции города Шахты. Не было свидетелей, кроме четверых мужчин и одной девушки. А девушка уже не могла рассказать. Когда Лейла перестала дышать, они испугались. Хмель слетел мгновенно. Соловьёв, как старший, взял командование на себя.
— Никто ничего не видел, понятно? Она сама виновата, сопротивлялась. Упала, ударилась головой.
Но что делать с телом? Оставить в отделении, значит, поднимется шум, начнётся расследование. Решили вывезти. Ночью, на служебной машине, завернув тело в старое одеяло, они довезли его до реки Грушевки километрах в двадцати от города. Место было глухое, никого вокруг. Бросили тело в воду с моста. Течение подхватило и понесло.
К утру они вернулись в отделение, уничтожили все бумаги о задержании Лейлы и разошлись по домам. Каждый думал, что самое страшное позади. Но они ошибались.
Через три дня тело нашли рыбаки в пятидесяти километрах вниз по течению, в тихой заводи. Опознали по одежде и по длинным чёрным волосам. Милиция в Шахтах получила запрос: известно ли что-либо о пропавшей цыганке. Соловьёв лично ответил:
— Табор покинул район неделю назад, о местонахождении ничего не известно.
Тело отдали родственникам. Михай забрал внучку. Похоронили её на цыганском кладбище на окраине города. Весь табор пришёл. Женщины причитали, мужчины стояли с мрачными лицами. Но страшнее всех выглядела старая Марта. Она не плакала. Стояла у могилы с каменным лицом, и её губы шептали что-то на древнем цыганском наречии. Когда гроб опустили в землю, Марта подняла руки к небу.
Её голос зазвучал громко, наполнив кладбище эхом.
— Слышите, духи рода! Слышишь, Великая Сарая Кали? Кровь моей крови пролита. Жизнь моей жизни угасла. Взываю к древней силе, к справедливости, что выше законов людских!
Она достала нож и полоснула себя по ладони. Кровь закапала на свежую могилу.
— Кровью моей запечатываю проклятие. Четверо убийц — четверо смертей. Каждому свой срок, каждому свой круг ада. Огонь изнутри их пожрёт. Не убежать им, не скрыться, не умолить. Пусть каждый из них познает страх, который познала моя внучка. Пусть каждую ночь видят её лицо. Пусть каждый день ждут смерти. И когда придёт срок каждого, огонь заберёт их, как забрал свет из глаз моего ребёнка.
Ветер поднялся внезапно, закружил листья и пыль. Небо потемнело, хотя час назад было ясным. Над кладбищем пролетела стая чёрных воронов, каркая зловеще. Цыгане замерли. Они знали силу Шувани, понимали, что слова Марты — не пустая угроза. Это было настоящее проклятие, кровное проклятие, которое нельзя снять и нельзя обмануть.
Когда Марта опустила руки, она вдруг постарела на десять лет. Проклятие забрало часть её жизни, но оно было запущено. Механизм возмездия начал свой ход. Каждому свой срок, каждому свой круг ада, огонь изнутри.
***
Год прошёл спокойно. Четверо милиционеров продолжали службу. Лейлу похоронили и забыли. Во всяком случае, так казалось. Табор больше не приезжал в Шахты. Старая Марта увела свой род в другие края, подальше от проклятого места. Соловьёв даже получил повышение, стал начальником смены. Воронов женился, Петренко купил машину. Макаров крутил романы с половиной женщин города. Жизнь шла своим чередом, размеренно и предсказуемо, пока не наступил 1980 год.
Первым почувствовал неладное Соловьёв. Началось в феврале. Он проснулся среди ночи от ощущения, что в комнате кто-то есть. Жена рядом спала, похрапывая. Луна светила в окно. И в этом лунном свете в углу комнаты стояла фигура. Женская фигура в длинном платье с распущенными волосами. Лицо в тени, но Соловьёв знал это лицо, знал эти волосы. Лейла. Он зажмурился, открыл глаза — фигура исчезла.
— Померещилось, — решил он. — Выпил вчера лишнего, вот и мерещится.
Но на следующую ночь она пришла снова. И на следующую. Каждую ночь Соловьёв просыпался в холодном поту и каждую ночь видел её в углу своей спальни. Она не двигалась, не говорила. Стояла и смотрела.
Он начал пить, чтобы заглушить страх. Не помогало. Пьяный или трезвый, он всё равно просыпался и видел её. Жена забеспокоилась.
— Серёжа, с тобой что-то не так. Может, к врачу сходишь?
Он отмахивался. К марту начались другие странности. Предметы в доме двигались сами собой. Утром фотографии на стене оказывались перевёрнутыми. Тарелки падали с полок без причины. Зеркало в ванной треснуло по диагонали, хотя никто его не трогал. А потом появились птицы. Чёрные вороны садились на подоконник и долбили клювами в стекло. Десятки ворон. Они следовали за Соловьёвым везде: на работу, домой, в магазин. Сидели на проводах, на крышах, смотрели на него чёрными блестящими глазами. Люди начали замечать.
— Слушай, Серёж, ты чего ворон накормил? Они за тобой ходят, как приклеенные! — шутил один из коллег.
Соловьёв не смеялся. Он видел в этих птицах нечто большее, чем случайность. Это было послание. Предупреждение.
К апрелю он уже не мог спать нормально. Ночами лежал с открытыми глазами, ждал, когда она появится. И она приходила. Всегда в один и тот же час. Ровно в три часа ночи стояла в углу и с каждой ночью приближалась чуть ближе к кровати. Сначала был угол, потом середина комнаты, потом у изножья кровати. Соловьёв понимал: скоро она дойдёт до него. И что тогда?
Он попытался найти помощь, пошёл к священнику в местной церкви. Отец Василий, молодой батюшка с добрым лицом, выслушал его исповедь.
— Сын мой, грех тяжёл. Убийство — это самый страшный грех, но покаяние может спасти душу.
Соловьёв покаялся, отстоял службу, причастился. Надеялся, это поможет. Не помогло. В ту же ночь Лейла стояла у самой кровати. Теперь он мог разглядеть её лицо, бледное, с закрытыми глазами. И когда она открыла глаза, в них горел огонь. Настоящий огонь, пляшущий в пустых глазницах. Соловьёв закричал. Жена проснулась, включила свет. Никого в комнате не было.
— Серёжа, тебе нужна помощь, — сказала она твёрдо. — Ты болен.
Он поехал к знахарке в соседнем селе. Старая женщина по имени Агафья славилась тем, что снимала порчу. Она выслушала его, разложила карты, посмотрела на воск, вылитый в воду, и побледнела.
— Сынок, это не порча, это проклятие, кровное цыганское проклятие. Я такого снять не могу, никто не может.
— Но что мне делать? — взмолился Соловьёв.
Агафья покачала головой.
— Готовься, проклятие уже в твоей крови. Оно заберёт тебя, когда придёт срок. Молись, проси прощения у той, которую обидел, и готовься к смерти.
Соловьёв вышел от неё в полном отчаянии. Он думал о самоубийстве. Взял табельный пистолет, приставил к виску, рука дрожала. Палец на спусковом крючке, но выстрелить не смог. Что-то останавливало, словно невидимая рука держала его. Голос в голове шептал: «Не так ты умрёшь. Не от пули, от огня». К маю Соловьёв стал сам не своим. Похудел на пятнадцать килограммов, лицо серое, глаза запавшие. На работе его списали на нервный срыв, дали отпуск. Он сидел дома, пил, курил, ждал. Знал, что конец близок, чувствовал это нутром.
27 мая, в субботу, Соловьёв поехал к родителям в деревню под Шахтами. Думал, может, смена обстановки поможет? Не помогло. Лейла была и там. В доме родителей она стояла в углу зала, где он спал на раскладушке. Мать заметила, что сын странно смотрит в угол.
— Серёжа, ты чего?
— Ничего, мам, — ответил он тихо.
В воскресенье вечером он поехал обратно в город на стареньких «Жигулях», которые купил год назад. Дорога была пустая, погода хорошая. Километров через двадцать от деревни он увидел её на обочине. Лейла стояла у дороги в том самом платье, в котором её похоронили. Волосы развивались на ветру, хотя ветра не было. Соловьёв нажал на газ. Хотел проехать мимо, не смотреть. Но когда поравнялся с ней, она вдруг оказалась на заднем сиденье. Он увидел её в зеркале заднего вида. Она сидела прямо за ним и медленно протягивала руки к его шее.
Соловьёв дёрнул руль, машина вильнула, съехала на обочину. Он развернулся на сиденье, чтобы посмотреть назад. Никого, пустое сиденье. Руки тряслись так, что еле завёл машину. Поехал дальше, медленно, вглядываясь в каждую тень. До города оставалось километров пять, когда почувствовал жар. Сначала лёгкий, как будто температура поднимается. Потом сильнее. Грудь горела. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит. Жар усиливался. Руки на руле стали горячими, красными. Соловьёв съехал на обочину, остановился. Распахнул дверь, вывалился наружу. Падал на траву, катался, пытаясь остудить жар. Не помогало. Огонь был внутри.
Он чувствовал, как горит изнутри. Кожа не горела, одежда не тлела, но внутри всё превращалось в пепел. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание покинуло его, было лицо Лейлы, склонившееся над ним. Она улыбалась.
— Первый, — прошептала она голосом, который звучал как треск горящего хвороста.
Утром водитель грузовика, проезжавший мимо, увидел «Жигули» на обочине. Дверь распахнута, человек лежит рядом на земле. Подошёл, хотел помочь. И отшатнулся.
Мёртвое тело Соловьёва лежало на траве. Одежда цела, трава под ним не обгорела, машина не тронута огнём. Но само тело обуглено, руки скрючены, рот открыт в крике. И самое страшное: грудная клетка вскрыта огнём изнутри, рёбра обнажены, а на месте сердца чёрная обугленная масса. Милицейское следствие зашло в тупик. Заключение экспертизы гласило: смерть наступила в результате самовозгорания неясной этиологии. Температура, необходимая для подобных повреждений внутренних органов, должна была уничтожить всё вокруг, однако повреждены только ткани тела. Случай признали уникальным и закрыли. Самовозгорание человека. Редкость, но бывает. Так записали в протоколе.
На похороны пришли все сотрудники отделения. Воронов, Петренко и Макаров стояли у гроба бледные. Гроб был закрытый, тело нельзя было показывать родственникам в таком виде. Жена Соловьёва плакала, мать упала в обморок, а трое бывших коллег молчали. Они вспоминали ту ночь два года назад, вспоминали Лейлу, и каждый думал: совпадение ли это? Когда народ начал расходиться с кладбища, Макаров заметил её. Женщина в чёрном платке стояла в отдалении у старых могил. Лицо не разглядеть, но что-то в её фигуре показалось знакомым. Он толкнул локтём Петренко, кивнув в ту сторону. Петренко посмотрел и застыл. Воронов тоже увидел. Женщина медленно повернулась и пошла прочь между могил. И в тот момент, когда ветер сдул платок с её головы, они увидели длинные чёрные волосы, распущенные, развевающиеся на ветру, как у Лейлы.
— Это она! — прохрипел Петренко.
— Не может быть! — возразил Воронов, но голос его дрожал.
Они пошли за ней, почти бегом. Обогнули старые надгробия, вышли на дорожку. Никого. Женщина исчезла, как будто растворилась в воздухе. Трое мужчин стояли посреди кладбища и понимали: Соловьёв умер не случайно. Это была месть. Месть мёртвой цыганки. И они следующие.
— Что нам делать? — спросил Макаров. Впервые за все годы знакомства в его голосе звучал страх.
Воронов молчал, Петренко вытер пот со лба.
— Не знаю, но это только начало. Помните, что она сказала тогда? Каждого по очереди, огонь изнутри. Прошёл год, а впереди ещё годы ожидания.
Они разошлись молча. Каждый вернулся домой к своей семье, к своей жизни. Но все трое знали: нормальной жизни больше не будет. Проклятие началось. И остановить его невозможно. В ту ночь Воронов не мог уснуть. Лежал в темноте, слушал, как дышит жена рядом, думал о Соловьёве, о том, как тот выглядел последние месяцы: осунувшийся, запуганный, пьющий. Теперь Воронов понимал, почему. Соловьёв видел призрак. Значит, скоро увидят и они. Или уже видят. Воронов вздрогнул, вспомнив. Последнюю неделю ему снился один и тот же сон. Лейла стоит у его кровати и смотрит на него. Смотрит на него, не произнося ни слова. Он просыпался в холодном поту, но списывал на совесть, на воспоминания. Теперь понимал. Это не обычные сны. Это начало.
Петренко в ту же ночь напился до беспамятства. Сидел на кухне, смотрел в окно и думал: бежать. Надо бежать. Уехать куда-то далеко, где проклятие его не найдёт. В Среднюю Азию, в Прибалтику, к чёрту на кулички. Но голос внутри говорил: бесполезно, проклятие в крови, оно найдёт везде. Макаров той ночью сидел у телефона и думал, кому позвонить. Кто может помочь? Экстрасенсы? Знахари? Священники? Или плюнуть на всё и жить, пока живётся? Ведь до следующей смерти ещё два года, если проклятие соблюдает свой график. Два года — это много. Можно успеть пожить. Но все трое в разных концах города в эту ночь поняли одно: они обречены. Вопрос только в том, когда придёт их очередь. И как они встретят свою смерть: с достоинством или в безумном страхе, как Соловьёв?
Смерть Соловьёва была первой, но не последней. Механизм возмездия, запущенный кровью старой Марты на могиле внучки, продолжал свой безжалостный ход. Каждому отмерен свой срок. И каждый из них должен был пройти свой путь до конца. А где-то далеко, в другом городе, в маленькой комнате с занавешенными окнами, старая цыганка Марта сидела у свечи. Перед ней лежали карты. Она перевернула одну. Пиковый король. Мёртвый. Лицо её не дрогнуло. Она перевернула вторую карту. Пиковая дама. Ещё жива. Пока жива. Третья карта. Пиковый валет. Жив. Четвёртая. Пиковая десятка. Жив. Марта собрала карты, положила обратно в колоду.
— Первый упал, — прошептала она в пустоту комнаты. — Ещё трое ждут своего часа. Терпение, внученька. Терпение. Справедливость медленная, но неотвратимая.
Она задула свечу. В темноте её глаза светились тем же огнём, что горел в глазах призрака Лейлы.
***
Два года прошли в тревожном ожидании. Воронов, Петренко и Макаров продолжали работать в одном отделении, но старались не пересекаться лишний раз. Каждый справлялся со страхом по-своему. Воронов ушёл в семью, проводил всё время с женой и детьми, словно пытался насытиться этой нормальной жизнью впрок. Макаров кутил ещё сильнее, менял женщин, пил, жил одним днём. А Петренко... Петренко чувствовал, что следующий именно он. Почему? Не знал. Чувствовал это всем нутром. Может быть, потому что именно он первым увидел Лейлу в тот роковой вечер. Может, потому что именно его рука держала её, когда он даже в мыслях не мог произнести, что они сделали.
Зимой 1982 года он начал видеть сны. Каждую ночь один и тот же сон. Он тонет. Вода заполняет лёгкие, он хрипит, пытается вдохнуть, но вдыхает только воду. Просыпался с криком, хватал воздух ртом, словно и правда тонул. Жена забеспокоилась.
— Витя, с тобой что-то не так. Может, в санаторий съездишь, отдохнёшь?
Он отмахивался.
— Какой санаторий? От проклятия не отдохнёшь!
В марте начались странности. Петренко приходил домой и находил лужи воды посреди комнаты. Откуда? Батареи целые, крыша не течёт, никто воду не проливал. Но лужи были, холодные, как речная вода. Он вытирал их, а на следующий день они появлялись снова. Потом начались запахи. Запах речного ила, тины, гнили. Он чувствовал его везде: дома, на работе, в машине. Словно речная вода преследовала его. Но никто, кроме него, этого запаха не чувствовал.
— Витя, ты точно здоров? — спрашивала жена, принюхиваясь. — Никакого запаха нет.
Петренко понимал, это проклятие подбирается ближе. Как оно добралось до Соловьёва? И скоро доберётся до него. Надо бежать. В апреле он подал рапорт на перевод. Причина — семейные обстоятельства. Хотел уехать подальше от Шахт, от этого проклятого места. Перевёлся в Ставрополь, в другое управление. Думал: новое место, новая жизнь. Может, проклятие потеряет его след. Наивный. Переехал с семьёй в съёмную квартиру на окраине Ставрополя. Первую неделю даже казалось, что стало легче. Сны прекратились. Лужи воды не появлялись. Петренко почти поверил, что убежал. Почти. На десятый день после переезда он проснулся среди ночи от того, что кто-то стоял у кровати. Открыл глаза и увидел её. Лейлу. Она стояла мокрая, с неё капала вода, волосы прилипли к лицу, одежда стекала речной водой прямо на ковёр. Она смотрела на него, и в глазах её не было ничего человеческого. Только холод. Холод могилы.
Петренко хотел закричать, но горло свело судорогой. Он лежал парализованный страхом и смотрел, как она медленно наклоняется к нему. Лицо её приближалось, приближалось. Он чувствовал запах: речная тина, гниль, смерть. Её губы шевельнулись, и он услышал голос, который звучал как журчание воды.
— Бежишь? От меня не убежать. Я в твоей крови. Я в твоём дыхании. Скоро заберу это дыхание навсегда.
Петренко зажмурился. Когда открыл глаза, её не было, но на полу осталась мокрая дорожка от кровати к двери, а на подушке рядом с его головой лежал цыганский медный браслет, тот самый, который носила Лейла. Он схватил браслет, хотел выбросить в окно, но руки не слушались. Браслет обжигал пальцы, хотя был холодным, как лёд. Петренко бросил его на пол, отскочил от кровати. Утром браслет исчез, но страх остался.
С того дня Петренко не знал покоя. Призрак Лейлы приходил каждую ночь. Иногда стоял у кровати, иногда сидел на краешке, заглядывая ему в лицо. Один раз он проснулся от того, что она лежала рядом, обняв его холодными мокрыми руками. Жена ничего не видела, спала спокойно, не замечая, что в их спальне каждую ночь присутствует мёртвая женщина. Но Петренко видел и сходил с ума от страха. Днём он пытался найти помощь, обратился к местной знахарке. Старуха послушала его, покачала головой.
— Сынок, от цыганского проклятия спасения нет. Это кровная месть. Она сильнее любой защиты.
— Но должен же быть способ, — взмолился Петренко.
Знахарка посмотрела на него с жалостью.
— Один способ есть. Найди ту, кто наложила проклятие, умоли о прощении. Может, она смилостивится. Но цыгане злопамятны, вряд ли простит.
Петренко попытался найти табор Михая. Ездил по всем цыганским общинам в округе. Спрашивал, искал. Табор как сквозь землю провалился. Никто ничего не знал или не хотел говорить. Цыгане закрыты для чужих, особенно для таких, как Петренко. Май прошёл в мучениях. Петренко почти не спал, боялся закрывать глаза. Пил крепкий чай, кофе, таблетки, что угодно, лишь бы не спать. Но организм требовал своё. Засыпал прямо за столом, на работе, в туалете. И каждый раз, засыпая, видел её. Она всегда была рядом, всегда мокрая, всегда с этим запахом реки. Жена настояла на враче. Петренко пошёл к психиатру. Рассказал про галлюцинации, умолчав о причинах. Врач выписал таблетки, успокоительные. Не помогло. Лейла приходила, несмотря на таблетки. Более того, с каждым разом она становилась реальнее. Теперь Петренко не только видел её, но и чувствовал прикосновения. Холодные мокрые пальцы на его щеке, на шее, на груди. Словно она изучала его, готовилась забрать.
23 июня, в среду, Петренко вернулся домой после смены. Чувствовал себя ужасно. Голова раскалывалась, тело ломило, в лёгких будто вата. Жена была на работе, дети у бабушки. Он один в квартире. Решил принять ванну, расслабиться. Набрал воды, горячей, почти кипяток. Разделся, залез в ванну. Вода обожгла кожу, но он терпел. Закрыл глаза, откинул голову на край ванны. Пытался не думать о призраке, о проклятии, о смерти. Лежал в горячей воде и ни о чём не думал. Не получилось. Он почувствовал, что вода в ванне меняется, становится холодной, ледяной. Открыл глаза. Вода была чёрная. Не просто грязная, а абсолютно чёрная, как речная вода ночью.
Петренко попытался встать, выбраться из ванны, но не мог пошевелиться. Тело не слушалось. Он лежал в чёрной ледяной воде и чувствовал, как что-то тянет его вниз. Невидимые руки обхватили его лодыжки, бёдра, грудь. Тянули под воду. Петренко пытался кричать, но рот наполнился водой. Он захлёбывался, хрипел, бился в конвульсиях. Вода заполняла лёгкие, он тонул в ванне глубиной двадцать сантиметров. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание покинуло его, было лицо Лейлы. Она была в воде рядом с ним, держала его за плечи и смотрела прямо в глаза.
— Второй, — прошептала она и улыбнулась.
Жена нашла его через три часа. Дверь в ванную была закрыта изнутри. Пришлось вызывать слесаря взламывать замок. Когда вошли, увидели Петренко в ванне. Лежит на спине, глаза открыты, рот тоже. Вода в ванне чистая, прозрачная, но он мёртв. Утонул. Скорая помощь констатировала смерть. Следователь осмотрел место происшествия. Никаких следов насилия, никаких признаков борьбы. Мужчина утонул в ванне. Может, потерял сознание, может, сердечный приступ. Бывает. Закрыли дело как несчастный случай. Но когда тело извлекали из ванны, обнаружили странную деталь. На дне ванны под телом была горсть земли. Чёрная земля, речной ил и несколько речных камешков. Откуда они там взялись, непонятно. Списали на то, что, может, на ногах принёс с улицы. Но те, кто видел эту землю, говорили потом: пахла она необычной тиной, пахла могилой.
Хоронили Петренко в Ставрополе. Воронов и Макаров приехали на похороны. Стояли у гроба бледные, молчаливые. Два года прошло с момента смерти Соловьёва. Всё, как сказала Лейла: четыре смерти, один за другим. График соблюдается.
— Мы следующие, — тихо сказал Макаров, когда они вышли с кладбища.
Воронов кивнул.
— Я знаю.
— Что будем делать?
— Не знаю. Молиться, наверное.
Они постояли молча, глядя на свежую могилу. Потом разошлись. Воронов уехал обратно в Шахты. Макаров остался ещё на день, ходил по городу, пытался найти тот табор, который искал Петренко. Не нашёл. Вернулся домой с пониманием: бежать бесполезно. Проклятие найдёт везде. Вопрос только в том, когда придёт черёд. И как встретить смерть? В страхе, как Соловьёв и Петренко? Или по-другому?
А в маленькой комнате за сотни километров от Шахт, вдали от Ставрополя, старая Марта перевернула ещё одну карту. Пиковая дама. Мёртвая. Её морщинистое лицо осталось бесстрастным.
— Вторая, — прошептала она. — Ещё двое. Терпение, внученька. Скоро ты упокоишься с миром.
Воронов вернулся в Шахты поздно вечером. Жена встретила его на пороге.
— Как похороны?
— Нормально, — коротко ответил он, проходя в комнату.
Он не мог рассказать ей правду. Как объяснить, что твоего напарника убило проклятие, что следующий, скорее всего, ты? Лёг спать одетым, не раздеваясь, закрыл глаза и сразу увидел её. Лейла стояла в углу спальни, мокрая, с волосами, прилипшими к лицу.
Воронов открыл глаза. Никого. Закрыл снова. Она там. Он понял. Началось. Теперь и его очередь близится. Сколько у него времени? Два года, как у Петренко, или меньше? Он попытался вспомнить. Что говорила Лейла тогда, девять лет назад? Каждого по очереди. Огонь изнутри. Примерно раз в два года умирает один. Соловьёв умер в восемьдесят первом. Петренко в восемьдесят втором. Значит, следующий в восемьдесят четвёртом. А кто? Он или Макаров? Воронов встал, подошёл к окну. Ночной город спал. Где-то лаяла собака. Луна светила холодным светом. Обычная ночь. Но для Воронова она была наполнена ужасом ожидания.