Трое в лодке, не считая собаки. Джером Клапка Джером. Главы 16 - 19. Комментарии

Какого-то особенно слабонервного юнца определили в рулевые, и Джоскинз преподал ему основные принципы управления лодкой. Сам Джоскинз сел загребным. Остальным он сказал, что робеть нечего: пусть они просто повторяют в точности все, что будет делать он сам. Они объявили, что готовы, и тогда мальчик взял багор и оттолкнул лодку.

Джордж не мог подробно описать развернувшиеся вслед за этим события. У него сохранилось лишь смутное воспоминание о том, что едва они отошли от пристани, как рукоять весла номера пятого въехала ему в поясницу, и в тот же миг из-под него мистическим образом выкатилась скамейка и он шлепнулся на дно. Он также отметил следующее любопытное обстоятельство: номер второй в это время лежал на спине, задрав кверху обе ноги: по-видимому, с ним случился какой-то припадок.

Под кьюзским мостом лодка прошла боком, со скоростью восьми миль в час, имея на борту единственного гребца в лице Джоскинза. Потом Джордж снова взобрался на свою скамью и попытался помочь Джоскинзу, но не успел опустить весло в воду, как оно, к его величайшему удивлению, ушло под лодку и едва не утащило его за собой.

Тем временем рулевой бросил за борт оба рулевых шнурка и разразился слезами.

– Каким образом им удалось вернуться к пристани, Джордж так и не выяснил; он помнил только, что на это потребовалось сорок минут. С моста большая толпа самозабвенно любовалась увлекательным зрелищем; все выкрикивали самые противоречивые указания. Три раза лодку удавалось вывести из-под арки, и три раза ее затягивало обратно, и стоило рулевому увидеть мост у себя над головой, как он снова начинал неудержимо рыдать.

По словам Джорджа, он сильно сомневался в тот день, что когда-нибудь полюбит гребной спорт.

Гаррис больше привык кататься по морю, чем по реке; он твердит, что предпочитает гребной спорт на море. Я – нет. Помнится, прошлым летом, в Истборне, я нанял маленькую лодочку: когда-то я немало упражнялся в гребле на море и поэтому считал, что не ударю лицом в грязь. Оказалось, однако, что я начисто разучился грести. Стоило одному веслу погрузиться в воду, как другое описывало какую-то фантастическую кривую и выскакивало на поверхность. Грести обоими веслами я мог только стоя. На набережной собралось изысканное светское общество, и мне предстояло продефилировать перед ним в этой нелепой позе. На середине пути я не выдержал, пристал к берегу и заручился услугами старого лодочника, который доставил меня обратно.

До чего приятно следить, как гребет старый лодочник, – особенно если он нанят по часам. Какое восхитительное спокойствие, какая умиротворенность в каждом его движении! Ни малейшего намека на суетливую поспешность, на лихорадочное стремление вперед, которое становится сущим проклятием девятнадцатого века. Старый лодочник никогда не утруждает себя попытками обогнать другие лодки. Он нисколько не тревожится, когда какая-нибудь из них обгоняет его, – собственно говоря, они все его обгоняют, если только плывут в ту же сторону. Есть люди, которых это раздражает и выводит из себя; великолепная невозмутимость наемного лодочника во время этого испытания может послужить нам прекрасным уроком и предостережением против честолюбия и гордыни.

Научиться обыкновенной, непритязательной гребле, основанной на принципе «тише едешь – дальше будешь», не так уж трудно. Но, чтобы чувствовать себя в своей тарелке, когда проплываешь мимо девушек, требуется изрядная сноровка. Кроме того, новичкам никак не удается попадать в такт. «Странная вещь, – жалуется начинающий, в двадцатый раз на протяжении пяти минут выпутывая свои весла из ваших, – я отлично справляюсь, когда я один!»

Наблюдать двух новичков, пытающихся попасть друг другу в такт, забавно до чрезвычайности. Второй номер считает, что загребной машет веслами самым нелепым образом и попасть ему в такт нет никакой возможности. Загребной безумно возмущен этим заявлением и объясняет, что вот уже десять минут, как он пытается приспособить свой стиль к жалким способностям номера второго. Второй номер, в свою очередь, обижается и советует загребному не утруждать себя заботами о нем (втором номере), а сосредоточить умственные усилия на том, чтобы сколько-нибудь разумно действовать веслами.

«А может, мне сесть загребным?» – добавляет он, считая, по-видимому, что это будет радикальным решением вопроса.

Следующую сотню ярдов они продолжают барахтаться с переменным успехом, после чего загребной в порыве вдохновения вдруг постигает тайну их неудач.

«Теперь я знаю, в чем дело! – кричит он второму номеру. – У тебя мои весла! Давай-ка их сюда!»

«В самом деле! А я-то ломаю себе голову, почему мне с ними никак не управиться! – отвечает второй, просияв и тотчас же приступая к обмену. – Теперь дело пойдет на лад».

Но оно не идет на лад, – и тут не идет! Загребному, чтобы достать до весел, приходится так вытягивать руки, что они вот-вот выскочат из суставов; в то же время второй номер при каждом взмахе наносит себе сокрушительный удар в грудь. Тогда они снова обмениваются веслами и приходят к выводу, что лодочник всучил им никуда не годные весла. И объединив свои проклятия по его адресу, они вновь приходят к дружескому взаимопониманию.

Джордж заметил, что ему часто хотелось для разнообразия поплавать на плоскодонке. Это не так легко, как кажется. Научиться двигаться по плоскодонке и владеть шестом не труднее, чем научиться грести, но чтобы проделывать это, не теряя достоинства и не зачерпывая воду рукавами, требуется длительная практика.

С одним молодым человеком, моим знакомым, произошел весьма прискорбный случай во время первого же катания на плоскодонке. С самого начала дело пошло у него так хорошо, что он совсем осмелел и стал расхаживать по лодке взад и вперед с непринужденной и прямо-таки пленительной грацией. Он выходил на нос, опускал в воду шест и затем бежал на корму совсем как заправский лодочник. Он выглядел просто шикарно!

Не менее шикарно он выглядел бы и дальше, но, к несчастью, оглянувшись, чтобы полюбоваться пейзажем, он сделал одним шагом больше, чем следовало, и перемахнул через борт. Он повис на шесте, который прочно засел в иле, а лодка преспокойно продолжала плыть по течению. Нельзя сказать, чтобы его поза дышала достоинством. Невоспитанный мальчишка на берегу сейчас же крикнул своему отставшему товарищу: «Беги сюда, тут сидит настоящая обезьяна на шесте».

Я не мог прийти на выручку своему приятелю, так как мы, к великому сожалению, не позаботились захватить с собой запасной шест. Я мог только сидеть и смотреть на беднягу. Его лицо, когда он вместе с шестом плавно опускался в воду, никогда не изгладится из моей памяти, – это было лицо настоящего мыслителя.

Я следил, как он погружался в воду, и видел, как он, грустный и мокрый, карабкался на берег. Он представлял собой такую забавную фигуру, что я не мог удержаться от смеха. Я еще немного похихикал про себя, а потом мне пришло в голову, что если хорошенько подумать, то смеяться, в общем, не над чем. Я сидел в лодке один, без шеста, и беспомощно плыл по течению, – быть может, прямехонько на плотину.

Тут я страшно рассердился на своего спутника за то, что ему вздумалось шагнуть через борт и покинуть меня на произвол судьбы. Хоть бы шест мне оставил!

С четверть мили меня несло течением, а потом я увидел рыбачий баркас, стоявший на якоре посередине реки, и в нем двух пожилых рыбаков. Они заметили, что я плыву прямо на них, и крикнули, чтобы я свернул в сторону.

«Не могу!» – заорал я в ответ.

«Да ведь вы и не пытаетесь», – возразили они.

Когда расстояние между нами уменьшилось, я им все объяснил, и они поймали мою лодку, и одолжили мне шест. До плотины оставалось всего с полсотни ярдов. Эта встреча была очень кстати.

Первое свое плавание на плоскодонке я решил предпринять в компании с тремя приятелями: предполагалось, что они научат меня обращаться с шестом. Мы не могли отправиться все вместе, поэтому я сказал, что пойду на пристань первым, найму лодку, немного покручусь у берега и попрактикуюсь до их прихода.

Плоскодонки я в тот день не достал, потому что все они уже были разобраны; мне оставалось только сидеть на берегу, любоваться рекой и ждать своих друзей.

Просидев так некоторое время, я обратил внимание на человека, катавшегося на плоскодонке; я с некоторым удивлением заметил, что на нем точно такие же куртка и шапочка, как на мне. Он явно был новичком и вел себя прелюбопытнейшим образом. Не было никакой возможности угадать, что случится с лодкой после того, как он в следующий раз воткнет шест; по-видимому, он и сам этого не знал. Он толкал лодку то по точению, то против течения, а порой она у него вдруг начинала вертеться на месте вокруг шеста. И всякий раз он казался крайне удивленным и раздосадованным результатом своих трудов.

Вскоре он стал центром всеобщего внимания, и собравшиеся зрители начали биться об заклад, высказывая разнообразные предположения о том, что случится с плоскодонкой при следующем толчке.

Тем временем на противоположном берегу появились мои друзья; они остановились и тоже начали наблюдать за этим человеком. Он стоял к ним спиной, и они видели только его куртку и шапочку.

Конечно, они сейчас же вообразили, что герой этого спектакля – я, их возлюбленный приятель, и восторгу их не было пределов. Они начали безжалостно издеваться над беднягой.

Я сперва не понял их ошибки и подумал: «Как это некрасиво с их стороны вести себя подобным образом, да еще по отношению к постороннему человеку». Я уже собирался окликнуть их и урезонить, но вдруг сообразил, в чем дело, и спрятался за дерево.

Ах, как они веселились, как дразнили бедного юношу! Добрых пять минут они пялили на него глаза, глумились над ним, поносили его, вышучивали и издевались. Они осыпали его допотопными остротами; они придумали даже несколько новых, специально для него. Они выложили ему весь запас забористых словечек, принятых в нашем кружке, а ему, вероятно, совершенно непонятных. И тогда, не выдержав этих грубых насмешек, он обернулся, и они увидели его лицо!

Я был счастлив, когда убедился, что у них еще сохранились остатки совести и что они поняли, какого сваляли дурака. Они стали объяснять бедняге, что приняли его за одного своего знакомого. Они выражали надежду, что он не считает их способными наносить такие оскорбления кому бы то ни было, кроме ближайших друзей.

Конечно, раз они приняли его за своего друга, их можно извинить. Как-то Гаррис рассказал мне о происшествии, которое случилось с ним в Булони, во время купанья. Он плавал неподалеку от пляжа, и вдруг кто-то схватил его сзади за загривок и окунул в воду. Гаррис отчаянно отбивался, но, видимо, он имел дело с настоящим Геркулесом, так как все его попытки вырваться были напрасны. Он уже перестал брыкаться и попытался было настроить свои мысли на душеспасительный лад, но тут злодей отпустил его.

Гаррис встал на ноги и оглянулся, в поисках своего предполагаемого убийцы. Негодяй стоял рядом и от души смеялся, но, увидев лицо Гарриса, возникшее из водной пучины, он отпрянул и ужасно сконфузился.

«Ради бога, простите меня, – растерянно пробормотал он. – Я принял вас за своего друга».

Гаррис считал, что ему чертовски повезло: если бы его приняли за родственника – он был бы уже утопленником.

Для плавания под парусом тоже требуются немалые знания и опыт. Впрочем, когда я был мальчишкой, я придерживался другой точки зрения: я считал, что сноровка придет сама собой – вроде как при игре в пятнашки или в мяч. У меня был товарищ, который разделял этот взгляд, и вот однажды, в ветреный день, нам захотелось попробовать свои силы в парусном спорте. Мы гостили тогда в Ярмуте и решили предпринять плавание по Яру. Вблизи моста мы разыскали лодочника и наняли парусную лодку.

«Ветерок-то свежий, – напутствовал нас лодочник, – возьмите лучше риф, а когда будете делать поворот, держите покруче к ветру».

Мы обещали выполнить все в точности и на прощанье бодро пожелали ему «счастливо оставаться», недоумевая про себя, что это значит, «держать покруче к ветру», и где нам раздобыть этот самый «риф», и что с ним делать, когда мы его добудем.

Пока город не скрылся из виду, мы шли на веслах, и только выбравшись на простор, где ветер превратился в настоящий ураган, мы почувствовали, что настало время действовать.

Гектор – кажется, его звали Гектором – продолжал грести, а я начал раскатывать парус. Хотя задача оказалась не из легких, я в конце концов с ней справился, но тут же снова стал в тупик перед вопросом, где у паруса низ и где верх.

Руководствуясь одним лишь природным инстинктом, мы, как и следовало ожидать, приняли верх за низ и закрепили парус вверх ногами. Но и после этого прошло немало времени, прежде чем нам удалось с грехом пополам поднять его на мачту. Парус, видимо, решил, что мы играем в похороны, причем я изображаю покойника, а сам он исполняет роль погребального савана.

Потом, убедившись в ошибочности этой версии, он треснул меня реей по голове и отказался принимать дальнейшее участие в представлении.

«Намочи его, – сказал Гектор. – Сунь в воду и намочи».

Он объяснил мне, что моряки всегда мочат паруса, прежде чем их поставить. Я так и поступил, но только ухудшил положение. Когда сухой парус липнет к вашим ногам и обвивается вокруг головы, это неприятно. Но когда то же самое проделывает парус совершенно мокрый, – это просто непереносимо.

В конце концов соединенными усилиями мы его одолели. Мы подняли его не вполне вверх ногами – он свешивался несколько набок – и привязали к мачте куском какой-то снасти, которую пришлось для этого разрезать.

Сообщаю, как факт, что лодка при этом не перевернулась. Почему она не перевернулась, я не знаю и объяснить не в состоянии. Впоследствии я много раз всесторонне обдумывал этот вопрос, но не пришел к сколько-нибудь удовлетворительному объяснению подобного феномена.

Быть может, в этом сказалась злая воля, свойственная всем вещам и явлениям нашего мира. Быть может, на основании поверхностных наблюдений за нашими действиями лодка вообразила, что мы просто собираемся покончить с собой, и вознамерилась расстроить каши планы. Вот единственное объяснение, которое приходит мне в голову.

Судорожно цепляясь за планшир, мы кое-как удержались в лодке. Это был поистине героический подвиг. Потом Гектор сказал, что пираты и другие мореплаватели во время сильных шквалов привязывают к чему-нибудь руль и держат к ветру при помощи одного лишь паруса; он считал, что и нам следовало бы попытаться сделать что-либо в этом роде. Но я настаивал на том, чтобы пустить лодку по ветру.

Поскольку мой план было легче осуществить, мы на нем остановились и, не расставаясь с планширом, повернули лодку под ветер.

Она тут же помчалась вперед с такой скоростью, с какой я больше никогда под парусом не плавал и впредь не собираюсь. Пробежав с милю, она вдруг повернула и накренилась так, что парус наполовину погрузился в воду. Затем она каким-то чудом выпрямилась и со всего размаху врезалась в длинную отмель, покрытую вязким илом.

Эта илистая отмель спасла нас. Лодка проложила себе путь в самую ее середину и там застряла. Убедившись, что нас уже не швыряет во все стороны, как поросят в мешке, и что мы снова обрели способность передвигаться по собственной воле, мы бросились к мачте и спустили парус.

Мы были сыты по горло парусным спортом. Зачем хватать через край? Мы боялись, что пресытимся. Мы совершили плавание под парусом – превосходное, захватывающее, увлекательное плавание – и пришли к выводу, что теперь для разнообразия следует идти на веслах.

Мы достали весла, и попытались сдвинуть лодку с отмели, и при этом сломали одно весло. Тогда мы стали действовать с величайшей осторожностью, но весла были совсем ветхие, и второе сломалось еще быстрее, чем первое, оставив нас совершенно беспомощными.

Впереди нас на добрую сотню ярдов простирался вязкий ил; позади была вода. Нам оставалось только сидеть и ждать, не явится ли кто-нибудь на выручку.

В такую погоду мало кому придет охота предпринять прогулку по реке: прошло целых три часа, прежде чем ка горизонте появилось человеческое существо. Это был старик рыбак, который, изрядно намучившись, вытащил нас все-таки из ила и с позором отбуксировал обратно к пристани.

Чтобы расплатиться за доставку домой, и за четыре с половиной часа пользования лодкой, и за сломанные весла, нам пришлось ухлопать все карманные деньги, собранные за много недель. Недешево обошлось нам плавание! Но зато мы приобрели опыт, а за опыт, как говорится, сколько ни заплати – не переплатишь.

ГЛАВА XVI

Часам к одиннадцати мы добрались до Рэдинга. Темза здесь грязна и уныла. Все стараются поскорей миновать эти места. Рэдинг – город старинный и знаменитый: он стоял здесь уже при короле Этельреде, в те незапамятные времена, когда датские военные корабли бросили якоря в Кеннете и датчане выступили из Рэдинга в свой грабительский поход на Уэссекс. Именно здесь Этельред и брат его Альфред встретили их и разбили; Альфред при этом сражался, а Этельред молился.

Позднее Рэдинг, по-видимому, считался самым удобным пристанищем для лондонцев, когда в Лондоне почему-либо становилось неуютно. Как только в Вестминстере появлялась чума, парламент бежал в Рэдинг, а в 1625 году за ним последовал и верховный суд, так что здесь велись все судебные процессы. Пожалуй, время от времени небольшие порции чумы шли Лондону на пользу, так как они разом избавляли его и от законников и от членов парламента.

Во время борьбы парламента с королем Рэдинг был осажден графом Эссексом, а четверть века спустя принц Оранский разбил там войско короля Джеймса.

В Рэдингском бенедиктинском аббатстве, развалины которого сохранились до наших дней, похоронен его основатель Генрих I; в том же аббатстве достославный Джон Гонт сочетался браком с леди Бланш.

У Рэдингского шлюза мы повстречали паровой катер, принадлежащий моим друзьям; они взяли нас на буксир и довели почти до самого Стритли. Как приятно идти на буксире у катера! Я лично считаю, что это куда приятнее, чем грести самому. И было бы еще приятнее, если бы всякие дрянные лодчонки не болтались у нас на пути. Нам приходилось то и дело стопорить машину и травить пар, чтобы не потопить их. Просто безобразие: от этих лодок житья не стало! Давно пора призвать их к порядку!

И какое, к тому же, чертовское нахальство! Вы им гудите так, что у вас чуть котел не лопается, а они и в ус не дуют! Будь на то моя воля, я непременно пустил бы несколько посудин ко дну и научил бы их уму-разуму.

Повыше Рэдинга Темза снова хорошеет. Возле Тайлхерста ее немного портит железная дорога, но начиная от Мэйплдерхэма и до самого Стритли она просто великолепна. Выше Мэйплдерхэмского шлюза стоит Харвикхаус, где Карл I играл в шары. Окрестности Пенгборна, где находится курьезная крошечная гостиница «Лебедь», вероятно, так же примелькались завсегдатаям всевозможных художественных выставок, как и обитателям самого Пенгборна.

Чуть пониже пещеры катер моих друзей покинул нас, и тут Гаррис стал лезть из кожи вон, доказывая, что теперь моя очередь грести. Мне его претензия показалась совершенно неосновательной. Еще с утра мы условились, что я должен тащить лодку до места, лежащего на три мили выше Рэдинга. Так вот, мы уже на целых десять миль выше Рэдинга! Ясно, что теперь опять их очередь!

Тем не менее мне не удалось внушить Джорджу и Гаррису надлежащий взгляд на это дело, поэтому, не тратя понапрасну пороху, я взялся за весла. Но не прошло и минуты, как Джордж увидел какой-то черный предмет, плавающий на воде, и направил к нему лодку. Приблизившись, Джордж перегнулся через борт и схватил этот предмет, но тут же смертельно побледнел, откинулся назад и испустил вопль ужаса.

Это был труп женщины. Она непринужденно лежала на-поверхности воды; ее лицо было нежно и спокойно. Его нельзя было назвать прекрасным, – это было лицо преждевременно увядшее, изможденное и худое. Но, несмотря на печать нищеты и страданий, оно все же было кротким, милым и на нем застыло то выражение всепоглощающего покоя, которое появляется на лицах больных, когда утихает боль.

К счастью для нас, – ибо у нас не было никакого желания застрять здесь и околачиваться в приемной следователя, – на берегу были люди, которые также заметили тело и сняли с нас заботу о нем.

Впоследствии мы узнали историю этой женщины. Как и следовало ожидать, это была старая, как мир, и банальная трагедия. Эта женщина любила и была обманута – или обманулась. Как бы там ни было, она согрешила, – кто из нас без греха? Ее родные и друзья, разумеется, сочли себя опозоренными и оскорбленными и захлопнули перед нею двери своих домов.

Покинутая всеми в чужом и враждебном мире, сгибаясь под тяжестью своего позора, она постепенно опускалась все ниже и ниже. В течение некоторого времени она жила на двенадцать шиллингов в неделю, которые добывала, занимаясь черной работой по двенадцать часов в день; шесть шиллингов она платила за содержание ребенка, а на остальные кое-как поддерживала свое бренное тело.

Но чтобы удержать в бренном теле живую душу, мало шести шиллингов в неделю: для этого нужны более крепкие узы. И вот в один прекрасный день тоска и беспросветность существования, по-видимому, сжала ей горло с особенной силой, а кривляющийся призрак голода довел ее до полного отчаянья. Она обратилась к друзьям с последним призывом, но голос несчастной грешницы не проник сквозь каменную стену их добропорядочности. И тогда она отправилась повидать свое дитя; она взяла его на руки и целовала, ощущая глухое безнадежное горе, но ничем не выдавая своих чувств, а потом вложила в его ручонку грошовую шоколадку, ушла, купила на последние несколько шиллингов билет и поехала в Горинг.

Быть может, с тенистыми рощами и ярко-зелеными лугами, раскинувшимися вокруг Горинга, у нее были связаны мучительнейшие воспоминания, но женщины всегда неразумно хватаются за лезвие пронзающего их ножа. А может быть, среди этих горьких воспоминаний сохранилась и светлая память о блаженных часах, проведенных в густой тени могучих деревьев, склоняющих свои ветви до самой земли.

Весь день она бродила по прибрежным лесам, а когда настал вечер и сумерки окутали Темзу своей светло-серой мантией, она простерла руки к молчаливой реке, свидетельнице всех ее радостей и печалей. И древняя река приняла ее в свои нежные объятия, и приютила ее истомленную голову у себя на груди, и прекратила ее мучения.

Так и осталась она грешницей во всем: грешной была ее жизнь, грешной была и смерть. Помоги ей, боже, и всем остальным грешникам, если таковые еще водятся.

Горинг на левом берегу и Стритли на правом – чудесные городки, в которых приятно провести несколько дней. До самого Пенгборна эти места полны прелести и обещают радостное плавание, будь то под парусом или на веслах, среди бела дня или при лунном свете. Мы собирались дойти в тот день до Уоллингфорда, но река улыбалась нам так приветливо, что мы не устояли против соблазна немного задержаться; итак, мы оставили лодку у моста, пошли в Стритли и позавтракали в «Быке», к вящему удовольствию Монморанси.

Говорят, что холмы по обоим берегам реки некогда соединялись и преграждали ей дорогу и что Темза в те дни оканчивалась здесь, образуя огромное озеро. Я не в состоянии ни опровергнуть, ни подтвердить эту версию. Я ее просто передаю.

Стритли – старинный город, возникший, как и большинство прибрежных городов и деревень, еще во времена бриттов и саксов. Горинг куда менее привлекателен для путешественников, если, конечно, они располагают свободой выбора. Однако, в своем роде, и он достаточно красив, и к тому же лежит у железной дороги – немаловажное преимущество на тот случай, если вы собираетесь улизнуть из гостиницы, не заплатив по счету.

ГЛАВА XVII

Мы задержались в Стритли на два дня и отдали в стирку свою одежду. Сперва мы попытались сами выстирать ее в реке под руководством Джорджа, но потерпели неудачу. Неудача – это еще мягко сказано, так как до стирки одежды мы выглядели куда приличнее, чем после. До стирки она была грязной, можно даже сказать – чрезвычайно грязной. Однако ее еще можно было носить. А вот после стирки… – что уж тут скрывать! После этой стирки Темза от самого Рэдинга и до Хенли стала намного чище, чем была. Мы собрали и размазали по своей одежде всю грязь, накопившуюся в реке между Рэдингом и Хенли.

Прачка в Стритли сказала нам, что она чувствует себя обязанной спросить тройную цену за стирку наших вещей. На них, сказала она, было столько грязи, что ее пришлось не отмывать, а разгребать.

Мы безропотно оплатили счет.

Окрестности Стритли и Горинга представляют собою крупный центр рыболовства. Рыбная ловля здесь процветает. Река в этих местах так и кишит щуками, окунями, пескарями, угрями и плотвой; вы можете сидеть и удить с утра до вечера.

Многие так и делают. Только им никогда ничего не удается поймать. Я еще ни разу не встречал человека, который выудил бы что-нибудь из Темзы, – если, конечно, не считать дохлых кошек и лягушек, но это, собственно говоря, уже не относится к рыболовству. Местный «Спутник рыболова» даже не заикается о возможности поймать какую-нибудь рыбешку. «Удобное местечко для рыбной ловли» – вот все сведения, которые можно из него почерпнуть, и я, на основании собственного опыта, могу подтвердить их справедливость.

В целом мире не сыщешь места, где удильщиков было бы больше и они удили бы дольше. Иные рыболовы являются сюда и удят целый день, а некоторые здесь останавливаются и удят целый месяц. Если хотите, можете тут поселиться и удить целый год, – результат будет тот же.

«Руководство по рыбной ловле на Темзе» говорит, что «в этих местах ловятся также молодые щуки и окуни», но тут руководство ошибается. Щуки и окуни в этих местах действительно есть. Это непреложный факт, отлично мне известный. Они носятся целыми стаями; когда вы прогуливаетесь по берегу, они наполовину высовываются из воды, глядят на вас и разевают рты в ожидании хлебных крошек. Когда вы купаетесь, они толкутся вокруг, шныряют под ногами и выводят вас из терпения. Но чтобы они «ловились» – будь то на червяка или еще каким-нибудь подобным способом, – нет уж, дудки!

Конечно, рыболов я неважный. В свое время я положил немало трудов, чтобы овладеть этим искусством, и, как мне казалось, добился заметных успехов. Однако знатоки сказали, что настоящего рыболова из меня не выйдет, и посоветовали бросить это дело. Они говорили, что у меня поразительно точный бросок, и за глаза хватит сообразительности, и что я в достаточной степени лодырь от природы. И все же они считали, что я никогда не добьюсь успеха в рыбной ловле. Для этого у меня не хватает воображения.

Они говорили, что я мог бы стать неплохим поэтом, автором бульварных романов, репортером или еще чем-нибудь в этом роде; но для того чтобы занять известное положение среди рыболовов на Темзе, требуется куда больше фантазии, выдумки и изобретательности, чем у меня.

Кое у кого сложилось впечатление, что умения бессовестно и нахально врать вполне достаточно, чтобы стать выдающимся рыболовом, – это роковая ошибка. Простая, бесхитростная выдумка ничего не стоит; на нее способен любой желторотый юнец. Тщательная разработка деталей, тончайшие штрихи достоверности, убедительность и правдивость, граничащие с педантизмом, – вот признаки, по которым узнают бывалого рыболова.

Предположим, кто-нибудь войдет и скажет: «Слушайте, вчера вечером я наловил полторы сотни окуней», или: «В прошлый понедельник я вытащил пескаря весом в семнадцать фунтов и длиною в три фута».

Это бездарно, это не имеет ничего общего с искусством. Это свидетельствует о дерзости – и только.

Нет, уважающий себя рыболов гнушается подобной грубой ложью. Его метод заслуживает внимательного изучения.

Он преспокойно входит, не снимая шляпы выбирает себе кресло поудобнее, набивает трубку и, ни слова не говоря, начинает курить. Снисходительно выслушав похвальбу новичков и дождавшись паузы, он вынимает трубку изо рта, выколачивает золу о каминную решетку и замечает:

«Ладно, о том, что я поймал во вторник вечером, лучше никому и не рассказывать».

«Да почему же?» – спрашивают его.

«Да потому, что мне все равно никто не поверит», – спокойно отвечает он, без малейшего оттенка горечи в голосе. Потом он вновь набивает трубку и заказывает хозяину тройную порцию шотландского виски со льдом.

После этого наступает молчание; никто не решается возражать столь почтенному джентльмену. Теперь он может рассказывать, не опасаясь, что его прервут.

«Нет, – задумчиво продолжает он, – я бы и сам не поверил, расскажи мне кто-нибудь такую историю, но тем не менее это факт! Я сидел с полудня до вечера и абсолютно ничего не поймал; полсотни подлещиков и десятка два щучек, разумеется, в счет не идут. Я уже решил, что клев никуда не годится, и хотел бросить, как вдруг чувствую: кто-то здорово рванул лесу. Я подумал, что это опять какая-нибудь мелочь, и дернул. Пусть меня повесят, если удилище подалось хоть на дюйм! Ушло целых полчаса – полчаса, сэр! – пока мне удалось справиться с этой рыбиной, и каждую секунду я ожидал, что удилище переломится! Наконец я вытащил ее, и как вы думаете, что это было? Осетр! Сорокафунтовый осетр! Попался на крючок, сэр! Да, сэр, я понимаю ваше удивление!.. Хозяин, еще тройную шотландского, пожалуйста!»

И тут он начинает расписывать, как все были поражены, и что сказала его жена, когда он пришел домой, и что подумал об этом Джо Багглз.

Я спросил хозяина одной гостиницы, не приводят ли его порой в ярость все эти рыболовные истории. Он ответил:

«Нет, сэр, что вы! Теперь уже нет! Поначалу они меня, конечно, ошарашивали, но теперь – боже милосердный! – да ведь нам с хозяйкой приходится слушать их с утра до вечера. Ко всему привыкаешь, знаете ли. Ко всему привыкаешь».

Знавал я одного юношу. Это был честнейший паренек: пристрастившись к рыбной ловле, он взял себе за правило никогда не преувеличивать свой улов больше чем на двадцать пять процентов.

«Когда я поймаю сорок штук, – говорил он, – я буду всем рассказывать, что поймал пятьдесят, и так далее. Но сверх того, – говорил он, – я лгать не стану, потому что лгать грешно».

Однако двадцати пяти процентов было явно недостаточно. Ему никак не удавалось держаться в этих пределах. Действительно, самый большой его улов выражался цифрой три, а добавить к трем двадцать пять процентов нет никакой возможности, во всяком случае когда дело касается рыбы.

Ему пришлось повысить процент до тридцати трех с третью, но и этого не хватало, если удавалось поймать только одну или две рыбки. Тогда, чтобы упростить дело, он решил удваивать количество.

В течение двух месяцев он действовал по этой системе, но потом разочаровался и в ней. Никто не верил, что он преувеличивает улов только в два раза, и его репутация вконец испортилась, поскольку такая умеренность ставила его в невыгодное положение среди других рыболовов. Поймав три маленьких рыбешки и уверяя всех, что поймал шесть, он испытывал жгучую зависть к человеку, который заведомо выловил всего одну, а рассказывал направо и налево, что выудил два десятка.

В конце концов он заключил с самим собою соглашение, которое свято соблюдал; оно состояло в том, что каждая пойманная рыбка считалась за десяток, и еще десяток прибавлялся для почина. Например, если ему не удавалось вообще ничего поймать, он говорил, что выудил десяток. Десяток – это был наименьший улов, возможный при такой системе; это был ее, так сказать, фундамент. А дальше, если моему пареньку и в самом деле удавалось случайно подцепить одну рыбку, он считал ее за двадцать, две рыбки сходили за тридцать, три – за сорок и так далее.

Система эта была настолько проста и удобна, что пошли разговоры о том, нельзя ли заставить всю рыболовную братию пользоваться ею. Действительно, года два тому назад Комитет ассоциации рыболовов на Темзе рекомендовал ее повсеместное применение, но старейшие члены ассоциации воспротивились этому. Они сказали, что идея недурна, но множитель следует удвоить и каждую рыбу считать за двадцать.

Если у вас найдется свободный вечерок, советую вам забраться в какую-нибудь маленькую прибрежную гостиницу и облюбовать себе местечко в баре. Вы непременно встретите там двух-трех закоренелых удильщиков, которые, потягивая пунш, заставят вас проглотить за полчаса такую порцию рыболовных историй, что у вас потом целый месяц будет болеть живот.

На второй день пребывания в Стритли мы с Джорджем и собакой, покинутые на произвол судьбы (Гаррис запропастился неведомо куда; среди дня он вышел побриться, потом вернулся, потом ровно сорок минут начищал свои башмаки, и больше мы его не видели), так вот, мы с Джорджем и собакой прогулялись вечерком в Уоллингфорд, а на обратном пути забрели в маленькую прибрежную гостиницу, чтобы отдохнуть, закусить и прочее.

Мы вошли в общую комнату и уселись. Там был какой-то старик, куривший длинную глиняную трубку, и мы, конечно, начали беседовать.

Он сообщил нам, что сегодня был славный денек, а мы сообщили ему, что вчера был славный денек, а потом мы все трое сообщили друг другу, что, вероятно, и завтра будет славный денек; Джордж еще сказал, что урожай, кажется, будет отличный.

После этого каким-то образом выяснилось, что мы здесь проездом и завтра утром двинемся дальше. Затем беседа прервалась и наступила пауза, во время которой наши глаза рассеянно блуждали по комнате. В конце концов они остановились на пыльном, древнем стеклянном шкафчике, повешенном высоко над каминной полкой. В нем красовалось чучело форели. Эта форель просто загипнотизировала меня: она была чудовищной величины. По совести говоря, я сперва подумал, что это треска.

– А! – сказал джентльмен, проследив направление моего взгляда. – Славная штучка, не правда ли?

– Совершенно необыкновенная, – пробормотал я, а Джордж спросил старика, сколько она, по его мнению, весит.

– Восемнадцать фунтов и шесть унций, – ответил наш приятель, поднимаясь и снимая с вешалки свой плащ. – Да, – продолжал он, – третьего числа будущего месяца стукнет шестнадцать лет с того дня, как я вытащил эту рыбу. Я поймал ее на малька, чуть пониже моста. Люди рассказали мне, что она завелась у нас в реке, а я и говорю: я должен ее поймать. И поймал ведь! Пожалуй, в наше время немного вы найдете форелей такой величины. Спокойной ночи, джентльмены, спокойной ночи!

Тут он вышел, и мы остались одни.

После этого мы глаз не могли оторвать от форели. Это была действительно замечательная форель. Мы все еще смотрели на нее, когда у гостиницы остановилась повозка. Спустя некоторое время возчик вошел в комнату с кружкой пива в руке и тоже засмотрелся на рыбу.

– Здоровенная форель, а? – сказал Джордж, обращаясь к нему.

– Что и говорить, сэр, не маленькая, – ответил возчик; потом он отхлебнул пива и добавил: – Может, вас здесь не было, сэр, когда ее поймали?

– Нет, не было, – сказали мы. – Мы приезжие.

– Ах, вот как, – сказал возчик, – тогда, конечно, это случилось не при вас. Я поймал эту форель лет пять назад.

– Так, значит, это вы ее поймали? – сказал я.

– Да, сэр, – ответил наш общительный собеседник, – я поймал ее как-то в пятницу днем, малость пониже шлюза, а лучше сказать, пониже того места, где тогда был шлюз, и ведь поймал-то просто на муху, вот здорово! Я собирался наловить щучек, а форель мне и в голову не приходила, будь я проклят, так что, когда я увидел у себя на крючке эту громадину, я, черт побери, чуть не окочурился. Ведь в ней, как-никак, двадцать шесть фунтов! Спокойной ночи, джентльмены, спокойной ночи!

Спустя несколько минут пришел третий посетитель и описал, как он поймал эту форель ранним утром на уклейку. Затем он ушел, а на смену ему явился флегматичный джентльмен средних лет, который с важным видом уселся у окна.

Сперва все молчали. Потом Джордж повернулся к вновь прибывшему и сказал:

– Прошу прощения, сэр, и надеюсь, что вы извините нашу смелость, но мой друг и я совсем чужие в этих местах и были бы весьма признательны вам, если бы вы рассказали нам, как вам удалось поймать эту форель.

– А кто вам сказал, что эту форель поймал я? – удивился посетитель.

Мы ответили, что никто не говорил, но мы инстинктивно почувствовали, что это дело его рук.

– Вот уж это действительно поразительный случай, – рассмеялся флегматичный джентльмен, – совершенно поразительный, так как вы попали в самую точку! Действительно, ее поймал я. Подумать только! Как вы угадали? Нет, это совершенно поразительно!

Он совсем разошелся и рассказал нам, как потратил полчаса, чтобы вытащить эту форель, и как у него сломалось удилище. Он сообщил нам, что, придя домой, тщательно взвесил ее и она потянула тридцать четыре фунта.

Потом и он, в свою очередь, ушел, а к нам заглянул хозяин гостиницы. Мы передали ему все варианты рассказа о поимке форели. Он был в полном восторге, и мы хохотали до упаду.

– Неужели Джим Бейтс, и Джо Магглз, и мистер Джонс, и старина Билли Мондерс уверяли вас, что они поймали эту рыбу? Ха-ха-ха!.. Вот здорово!..

– потешался наш добрейший хозяин. – Да доведись любому из них поймать такую форель, разве он отдал бы ее мне, чтобы украсить мою гостиную? Как бы не так! Ха-ха-ха!!.

И тут он рассказал нам подлинную историю этой форели. Оказывается, поймал ее он сам, много лет тому назад, когда был совсем еще молодым пареньком. Для этого не потребовалось никакого искусства, – ему просто повезло, как везет иной раз мальчугану, который, соблазнившись солнечным днем, убегает из школы, чтобы посидеть на берегу с удочкой, сделанной из обрывка бечевки, привязанного к концу длинного прута.

Он рассказал нам, как притащил эту форель домой, и как она спасла его от заслуженной порки, и как сам учитель признал, что она стоит всех четырех действий арифметики с тройным правилом в придачу.

Тут его зачем-то вызвали из комнаты, а мы с Джорджем уставились на необыкновенную рыбу.

Это была воистину поразительная форель. Чем больше мы на нее смотрели, тем больше восхищались.

Джордж был так очарован, что взобрался на спинку стула, чтобы получше рассмотреть это чудо.

И вдруг стул пошатнулся; Джордж, чтобы удержаться, судорожно уцепился за шкафчик с форелью, шкафчик с грохотом полетел на пол, а за ним последовал сперва стул, а затем и сам Джордж.

– Рыба цела? – в ужасе вскричал я, бросаясь к нему.

– Надеюсь, что да, – ответил Джордж, осторожно поднимаясь на ноги и осматриваясь.

Но он ошибся. Форель лежала на полу, разбитая на тысячу кусков, – я сказал тысячу, но, возможно, их было только девятьсот. Я не считал.

Нам показалось весьма странным и непонятным, как чучело форели могло разлететься на такие мелкие куски.

Это и впрямь было бы весьма странно и непонятно, будь перед нами действительно чучело. Но чучела не было.

Форель была гипсовая.

ГЛАВА XVIII

Рано поутру мы покинули Стритли, прошли на веслах до Калэма, ввели лодку в заводь и, натянув над собой брезент, легли спать.

Река между Стритли и Уоллингфордом не представляет особого интереса. За Кливом тянется длинный, в шесть с половиной миль, плес без единого шлюза. На верхней Темзе, считая от Теддингтона, это, по-моему, самый длинный непрерывный плес, и на нем Оксфордский клуб устраивает традиционные состязания восьмерок.

Однако это отсутствие шлюзов, столь удобное для заправских гребцов, весьма огорчает всех, кто путешествует для развлечения.

Я, например, очень люблю шлюзы. Они приятно разнообразят монотонное плавание. Мне нравится сидеть в лодке и медленно подниматься из прохладных глубин к новым горизонтам и новым пейзажам, или погружаться в бездну и потом следить, как расширяется узкая полоска дневного света между створками мрачных, скрипучих ворот; и вот вашему взору уже открывается гладь ласково улыбающейся реки и вы выводите свою лодочку из недолгого плена на приветливый простор Темзы.

Как они живописны, эти шлюзы! Как приятно перекинуться словечком с пожилым толстяком – смотрителем шлюза, с его веселой женой и ясноглазой дочкой [2] . Здесь всегда можно встретить другие лодки и обменяться сплетнями. Без этих обсаженных цветами шлюзов Темза перестала бы казаться страной чудес.

Прим. Вернее, было приятно. Управление речной охраны стало теперь настоящим агентством по найму идиотов. Большинство новых шлюзовых смотрителей, особенно на оживленных участках реки, – сварливые, раздражительные старикашки, совершенно неподходящие для этой должности

Разговор о шлюзах напомнил мне катастрофу, которая чуть не случилась со мною и Джорджем однажды прекрасным летним утром у Хэмптон-Корта. День был чудесный, шлюз буквально кишел лодками, и, как повелось на Темзе, какой-то предприимчивый фотограф нацелился снять нас в тот момент, когда шлюз начнет наполняться.

Я его сперва не заметил и поэтому был весьма удивлен, обнаружив, что Джордж лихорадочно подтягивает брюки, взбивает чуб и залихватски сдвигает шапочку на самый затылок, потом, скроив снисходительно-скорбную мину, принимает изящную позу и пытается куда-нибудь спрятать ноги.

Сперва мне пришло в голову, что он заметил какую-нибудь знакомую девушку, и я стал оглядываться, чтобы выяснить, кто она. Тут я увидел, что все вокруг меня словно окаменели. Люди сидели или стояли в таких причудливых и нелепых позах, какие встретишь разве только на картинках, украшающих японские веера. Все девушки улыбались. Ах, как мило они выглядели! А молодые люди хмурились, и лица их выражали строгость и благородство. Тут меня наконец осенило, я все понял и страшно испугался, что не успею приготовиться. Лодка наша стояла впереди всех, и с моей стороны было бы просто невежливо испортить фотографу снимок.

Я быстро повернулся лицом к аппарату и стал в позу на носу лодки; с небрежной грацией я опирался на багор, и вся моя фигура дышала силой и ловкостью. Я пригладил волосы, выпустил на лоб вьющуюся прядь и придал лицу выражение томной грусти с легким оттенком цинизма, которое, как я слышал, мне очень идет.

Пока мы так стояли в ожидании решительного момента, сзади раздался чей-то голос:

«Эй, вы, посмотрите на свой нос!»

Мне нельзя было оглянуться, чтобы выяснить, в чем дело и чей это нос нуждается в осмотре. Я только украдкой взглянул на нос Джорджа. Нос как нос, – во всяком случае, никаких поправимых изъянов я в нем не обнаружил. Тогда я скосил глаза на свой собственный нос, но и он как будто был в порядке.

«Посмотрите же на свой нос, осел вы этакий!» – крикнул тот же голос, но уже громче.

Затем другой подхватил:

«Вытаскивайте скорее свой нос, эй, вы, вы, двое с собакой!»

Ни я, ни Джордж не решались оглянуться. Фотограф уже взялся рукой за крышечку и приготовился делать снимок. С чего это они так орут? Что там такое с нашими носами? Откуда и зачем их вытаскивать?

Но тут завопил уже весь шлюз и чей-то могучий бас проревел:

«Посмотрите на свою лодку, сэр! Вы, вы, в черно-красной шапочке! Пошевеливайтесь, не то на снимке выйдут ваши трупы!»

Тут мы-оглянулись и увидели, что нос нашей лодки застрял между брусьями стенки шлюза, а вода прибывает и лодка все наклоняется вперед. Еще секунда

– и мы перевернемся. С быстротой молнии мы схватили но веслу и сильным ударом оттолкнулись от стенки; лодка освободилась, а мы полетели вверх тормашками.

Нет, мы не стали украшением этой фотографии – ни я, ни Джордж. Как и следовало ожидать при нашей незадачливости, фотограф пустил в ход свою чертову машину как раз в тот момент, когда мы лежали на дне лодки, отчаянно болтая ногами в воздухе, а на наших физиономиях было написано: «Где мы? Что случилось?»

Разумеется, наши четыре ноги расположились в центре снимка. Они почти начисто заслонили все остальное. Они заняли весь передний план. За ними виднелись смутные очертания других лодок и какие-то клочки окружающего пейзажа, но все это выглядело таким жалким и незначительным в сравнении с нашими ногами, что пассажиры других лодок устыдились собственного ничтожества и не стали заказывать карточки.

Владелец одного катера, заказавший было полдюжины карточек, отменил свой заказ, как только увидел негатив. Он соглашался взять эти снимки, если кто-нибудь найдет на них его яхту. Но это никому не удалось: яхта скрывалась где-то за правой ногой Джорджа.

Вообще это была пренеприятная история. Фотограф считал, что мы с Джорджем должны взять по дюжине карточек каждый, поскольку мы заняли девять десятых площади снимка. Однако мы отказались. Мы заявили, что мы не прочь сниматься во весь рост, но, во всяком случае, не вверх ногами.

Уоллингфорд, лежащий шестью милями выше Стритли, – старинный городок, сыгравший немалую роль в истории Англии. Сперва это был жалкий примитивный поселок из глины, основанный бриттами, которые жили здесь до тех пор, пока римские легионеры не прогнали их и не заменили окружавшие его глинобитные стены мощными укреплениями, развалины которых до сих пор противостоят натиску Времени, – так прочно умели строить каменщики тех древних времен.

Но, не справившись со стенами римских крепостей, Время обратило в прах самих римлян, и в последующие годы, до прихода норманнов, эти места были ареной сражений между свирепыми саксами и дюжими датчанами.

Укрепленный и обнесенный стенами город простоял до самой Парламентской войны, когда Ферфакс подверг его долгой и жестокой осаде. В конце концов город пал и его стены были сравнены с землей.

Между Уоллингфордом и Дорчестером берега Темзы становятся более холмистыми, разнообразными и живописными. Дорчестер стоит в полумиле от реки. На маленькой лодке до него можно добраться по мелководью, однако лучше всего пристать к берегу у Дейского шлюза и пройти к городу лугами. Дорчестер – очаровательный, мирный, старинный городок, уютно дремлющий среди тишины и безмолвия.

Как и Уоллингфорд, он существовал уже во времена бриттов; он назывался тогда Caer Doren – «город на воде». Позднее здесь был огромный римский лагерь, окруженный укреплениями, от которых в наши дни остались только невысокие пологие холмы. При саксах Дорчестер был столицей Уэссекса. Когда-то этот древний город был богат и силен, а теперь, оставшись в стороне от шумного света, он тихонько дремлет и клюет носом.

Клифтон-Хэмпден – прелестная деревушка, старинная, мирная, утопающая в цветах; окрестности ее живописны и разнообразны. Если вам доведется заночевать в Клифтоне, остановитесь лучше всего в «Ячменной скирде». Это, безусловно, самая старинная и самая занятная гостиница на Темзе. Она стоит справа от моста, довольно далеко от деревни. Покатая соломенная кровля и решетчатые окна придают ей почти сказочный вид, а когда попадаешь внутрь, то и вовсе начинаешь чувствовать себя «в некотором царстве, в некотором государстве».

Для героини современного романа подобная гостиница едва ли была бы подходящим убежищем. Героиня современного романа, как правило, обладает «божественно статной фигурой» и ежеминутно «выпрямляется во весь рост». В «Ячменной скирде» она при этом всякий раз стукалась бы головой о потолочные балки.

Для пьяниц эта гостиница тоже не подходит. Здесь такая уйма всяких ступенек в самых неожиданных местах – то вверх, при входе в одну комнату, то вниз, при входе в другую, – что пьяному нечего и думать благополучно разыскать свою спальню и добраться до кровати.

Наутро мы встали рано, так как хотели к полудню попасть в Оксфорд. Просто удивительно, как рано встаешь, когда ночуешь на открытом воздухе! Если спишь не на перине, а на дне лодки, завернувшись в плед и сунув под голову саквояж вместо подушки, то как-то нет охоты выкраивать «еще хоть пять минуток». Поэтому к половине девятого мы не только покончили с завтраком, но даже успели пройти через Клифтонский шлюз.

От Клифтона до Калэма тянутся плоские, унылые, однообразные берега, но за Калэмским шлюзом – это самый холодный и глубокий шлюз на Темзе – местность становится привлекательнее.

Абингдон стоит у самой реки. Это типичный провинциальный городок, спокойный, чистенький, чрезвычайно респектабельный и невыносимо скучный. Он считает себя старинным и гордится этим, но едва ли его можно сравнить с Уоллингфордом и Дорчестером. Когда-то в нем было знаменитое аббатство; теперь оно разрушено, и его полуразвалившиеся, некогда освященные стены служат в наши дни приютом для пивоварни.

В Абингдонской церкви св.Николая стоит памятник Джону Блейкуоллу и его жене Джейн, которые после долгого и счастливого супружества скончались в один и тот же день, 21 августа 1625 года. В церкви св. Елены вы найдете записи о мистере У. Ли, который умер в 1637 году после того, как «произвел на свет силою чресл своих две сотни потомков без трех». Если вы дадите себе труд подсчитать, то найдете, что семейство мистера Ли состояло из ста девяноста семи человек. Мистер Ли пять раз избирался мэром Абингдона и был, без сомнения, благодетелем своих сограждан. Поскольку, однако, наш девятнадцатый век страдает от перенаселенности, я надеюсь, что таких людей, как мистер Ли, осталось немного.

Между Абингдоном и Ньюнэм-Кортни река прелестна. В ньюнэмском парке стоит побывать. Он открыт для осмотра по вторникам и четвергам. Во дворце собраны богатые коллекции картин и редкостей, да и сам парк очень красив.

Омут у Сэндфордской запруды, которая начинается сразу же за шлюзом, – настоящая находка для всякого, кто ищет подходящего местечка, чтобы утопиться. Здесь необычайно сильное подводное течение: стоит лишь вам туда попасть – и дело в шляпе. Тут установлен обелиск, отмечающий место, где уже утонули двое купальщиков. Ступеньки этого обелиска служат трамплином для молодых людей, желающих на собственном опыте убедиться в том, что здесь и вправду опасно.

За милю до Оксфорда лежит Иффлийский шлюз с «Мельницей»; для художников, помешанных на речных пейзажах, это излюбленный сюжет. Кстати сказать, после их картин настоящий шлюз вызывает некоторое разочарование. Вообще, как я заметил, почти все вещи в этом мире выглядят на картинах куда лучше, чем в действительности.

Около половины первого мы прошли Иффлийский шлюз, привели лодку в порядок, сделали приготовления к высадке и двинулись на приступ последней мили.

Я не знаю на Темзе более трудного участка, чем эта миля между Иффли и Оксфордом. Чтобы ориентироваться в этих местах, нужно здесь родиться. Я плавал тут множество раз, но освоиться мне так и не удалось. Человек, способный безошибочно пройти по фарватеру от Оксфорда до Иффли, сумел бы, вероятно, ужиться под одной крышей с женой, тещей, старшей сестрой и старой служанкой, которая нянчила его в младенческие годы.

Сперва течение тащит вас к правому берегу, потом к левому, потом оно выносит вас на середину, заставляет сделать три полных оборота вокруг собственной оси, потом несет обратно и кончает, как правило, попыткой расплющить вас в лепешку о какую-нибудь баржу.

Все это послужило причиной того, что на протяжении последней мили мы то и дело становились поперек дороги другим лодкам, и они нам, а это, в свою очередь, послужило причиной того, что обе стороны проявили повышенную склонность к бранным выражениям.

Не знаю, чем это объяснить, ко на реке все необыкновенно раздражительны. Пустяковые неудачи, которые на суше проходят почти незамеченными, приводят вас в бешенство, если они случаются на воде. Когда Гаррис и Джордж разыгрывают из себя ослов на суше, я снисходительно посмеиваюсь, но когда они ведут себя как болваны на реке – я пускаю в ход такие ругательства, что кровь стынет в жилах. Когда другая лодка лезет прямо наперерез моей, я испытываю непреодолимое желание схватить весло и перебить сидящих в ней – всех до единого.

Люди, обладающие на суше мягким и кротким характером, становятся грубыми и кровожадными, как только попадают в лодку. Однажды мне довелось совершить небольшое плавание с молодой леди. В обычной жизни она была на редкость милым и нежным созданием, ко слушать, как она выражается на реке, было просто страшно.

«Эй, будь ты проклят! – кричала она, когда на пути попадался какой-нибудь незадачливый гребец. – Куда прешь! Не видишь, что ли?»

А если парус не устанавливался в нужное положение, ока хватала его, грубо дергала и приговаривала: «Ах ты чертова перечница!»

И тем не менее, как я уже говорил, на берегу она была очень любезна и приветлива.

Речной воздух, несомненно, оказывает деморализующее влияние на человеческий характер. Вероятно, этим и объясняется, что даже барочники иной раз грубят друг другу и загибают словечки, которых в спокойные минуты сами же, без сомнения, стыдятся.

ГЛАВА XIX

В Оксфорде мы провели два очень приятных дня, Оксфорд переполнен собаками. Монморанси отметил первый день одиннадцатью драками, второй – четырнадцатью и, по-видимому, решил, что попал прямо в рай.

Среди людей, от природы слишком слабых (или слишком ленивых), чтобы находить удовольствие в гребле против течения, распространен обычай нанимать в Оксфорде лодку и спускаться по течению Темзы. Однако люди энергичные, конечно, предпочитают подниматься. Не дело – плыть всегда по течению. Чувствуешь громадное удовлетворение, когда напрягаешь мышцы, борешься с рекой и наперекор ей прокладываешь себе путь вперед. По крайней мере у меня возникает именно такое чувство, – в особенности, когда я сижу за рулем, а Гаррис и Джордж гребут.

Всем, кто решит избрать Оксфорд отправной точкой своего путешествия, я рекомендую запастись собственной лодкой, если только нет возможности запастись чужой, без риска попасться. Лодки, которые можно получить напрокат в верхнем течении Темзы, повыше Марло, – это превосходные лодки. Они почти не протекают и, если соблюдать осторожность, лишь в редких случаях идут ко дну или распадаются на составные части. В них есть места для сидения и все – или почти все – необходимое, чтобы грести и править.

Но красотой они не блещут. В лодке, которую вы возьмете напрокат на Темзе повыше Марло, вам не удастся пофорсить и пустить кому-нибудь пыль в глаза. Она быстро положит конец подобным затеям своих пассажиров. Это ее главное, можно даже сказать – единственное, достоинство.

Обладатель наемной лодки склонен к скромности и уединению. Он любит держаться в тени деревьев и путешествует большей частью либо рано утром, либо поздно вечером, когда река пустынна и на него некому глазеть.

Завидев издали знакомого, обладатель наемной лодки вылезает на берег и прячется за дерево.

Однажды летом я принимал участие в прогулке, для которой наша компания наняла на несколько дней лодку в верховьях Темзы. Никто из нас до тех пор не видел наемной лодки, а когда мы ее увидели, то никак не могли догадаться, что это такое.

Мы заказали по почте четырехвесельный ялик. Когда мы явились на пристань с чемоданами в руках и назвали себя, лодочник сказал:

«Как же, как же, вы заказали четырехвесельный ялик. Он готов. Джим, притащи-ка сюда «Гордость Темзы»!»

Мальчик ушел и через пять минут вернулся, с трудом волоча за собой деревянную колоду доисторического вида, которую, судя по всему, недавно выкопали из-под земли, и, к тому же, выкопали так небрежно, что без всякой необходимости нанесли ей тяжкие повреждения.

Лично я с первого взгляда на этот предмет решил, что передо мной какая-то реликвия эпохи Древнего Рима, – какая именно, я затруднялся определить, но полагал, что скорее всего гроб.

Такое предположение казалось мне весьма правдоподобным, поскольку верховья Темзы изобилуют римскими древностями. Однако один из наших спутников, серьезный юноша, смысливший кое-что в геологии, поднял на смех мою римскую теорию и объявил, что любой мало-мальски мыслящий человек (категория, к которой он, при всем желании, причислить меня не может) сразу же узнает в найденном мальчишкой предмете окаменелого кита. И он указал нам на ряд признаков, свидетельствовавших о том, что кит принадлежал к доледниковому периоду.

Чтобы покончить с этой дискуссией, мы обратились к мальчишке. Мы заклинали его ничего не бояться и сказать нам, положа руку на сердце, что это такое: окаменелый допотопный кит или древнеримский гроб?

Мальчик сказал, что это – «Гордость Темзы».

Сперва мы нашли его ответ чрезвычайно остроумным и кто-то даже дал ему два пенса за находчивость, но когда он стал настаивать, мы решили, что шутка переходит границы, и разозлились.

«Ну, хватит, хватит, милейший! – оборвал его наш капитан. – Нечего дурака валять! Тащи это корыто обратно к мамаше, у нее сегодня стирка, а нам давай лодку».

Тогда к нам снова вышел хозяин и заверил нас словом делового человека, что эта штука – действительно лодка, и не просто лодка, а тот самый «четырехвесельный ялик», на котором нам предстоит спуститься по течению Темзы.

Мы, конечно, здорово разворчались. Мы считали, что он мог бы по крайней мере побелить ее или осмолить, – словом, хоть что-нибудь сделать, чтобы ее можно было отличить от обломка кораблекрушения. Но он не видел в ней никаких недостатков.

Он даже обиделся на наши замечания. Он сказал, что выбрал для нас лучшую лодку на всей пристани и что это просто черная неблагодарность с нашей стороны.

Он сказал, что «Гордость Темзы», в том виде, в каком она здесь стоит (надо бы сказать не «стоит», а «рассыпается»), служит верой и правдой целых сорок лет только на его памяти, и никто никогда на нее не жаловался, и он никак не поймет, что это на нас нашло.

Мы воздержались от дальнейших пререканий.

Мы связали веревочками части этой, с позволения сказать, лодки, оклеили самые неприглядные места кусками обоев, помолились богу и вступили на борт.

За шестидневное пользование этой посудиной с нас содрали тридцать пять шиллингов; на любой распродаже обломков, выкидываемых волнами на берег, мы могли бы приобрести такую же рухлядь за четыре шиллинга и шесть пенсов.

На третий день пребывания в Оксфорде погода испортилась. (Простите! Я возвращаюсь к рассказу о нашем теперешнем путешествии.) Мы пустились в обратный путь под мерно моросящим дождем.

Река – в дни, когда сверкает солнце, блики на волнах танцуют, бродят по лесным тропинкам, золотят вершины буков, гонят тень из-под деревьев, блещут на колесах мельниц, шлют кувшинкам поцелуи, в воду прыгают с плотины, серебрят мосты и стены, озаряют все селенья, радуют луга и пашни, оплетают ивы сетью, в каждой бухте отдыхают, вдаль уходят с парусами, наполняют мир сияньем, – в дни такие наша Темза кажется рекой волшебной, полной золота рекой.

Но река – в ненастье, в холод, когда волны грязно-буры, дождик в них роняет слезы, шепчет жалобно, по-вдовьи, а вокруг стоят деревья в бледных саванах тумана, в чем-то молча упрекают, словно призраки немые, призраки с печальным взором, призраки друзей забытых, – в дни такие наша Темза неживая, теневая, скорби полная река.

Солнечный свет – это горячая кровь природы. Какими тусклыми, какими безжизненными глазами смотрит на нас мать-земля, когда солнечный свет покидает ее и гаснет! Нам тогда тоскливо с нею: она как будто не узнает и не любит нас. Она подобна женщине, потерявшей любимого мужа: дети трогают ее за руки, заглядывают ей в глаза и не могут добиться от нее даже улыбки!

Целый день мы гребли под дождем, – что за унылое занятие! Сперва мы делали вид, что страшно рады. Мы говорили, что любим разнообразие и что нам интересно познакомиться с Темзой во всех ее обличьях. Мы говорили, что совсем не рассчитывали на неизменно ясную погоду, да и не желали ее. Мы уверяли друг друга, что природа, прекрасна и в слезах.

Первые несколько часов мы с Гаррисом были просто в восторге от этой погоды. Мы даже затянули песню о прелестях цыганской жизни, открытой солнцу, и грозам, и ветру, и еще о том, как цыган радуется дождю, как наслаждается им и как смеется над всеми, кто не любит дождя.

Джордж относился к нашим забавам весьма сдержанно и не расставался с зонтиком.

Перед завтраком мы натянули брезент, оставив открытым лишь маленький кусочек на носу, чтобы можно было орудовать веслом и обозревать окрестности; так мы и плыли до самого вечера. За день мы прошли девять миль и остановились на ночлег немного ниже Дэйского шлюза.

Врожденная порядочность не позволяет мне утверждать, что мы провели веселый вечер. Дождь лил с непоколебимым упорством. Все наши вещи промокли и слиплись. Ужин оставлял желать лучшего. Когда не чувствуешь голода, холодный пирог с телятиной как-то не лезет в глотку. Мне хотелось котлет и сардин, Гаррис вслух мечтал о рыбе под белым соусом, он отдал остатки своего пирога Монморанси, который от них отказался и, явно оскорбленный таким угощением, перешел на другой конец лодки, где и уселся в полном одиночестве.

Джордж потребовал, чтобы мы прекратили эти разговоры, иначе он подавится холодной отварной говядиной, к которой не было даже горчицы.

После ужина мы вытащили карты и стали играть в наполеон по одному пенни партия. Мы играли добрых полтора часа, после чего выяснилось, что Джордж выиграл четыре пенса – Джорджу всегда везет в картах, – а я и Гаррис проиграли ровно по два пенса.

Тогда мы решили прекратить это азартное занятие. Гаррис сказал, что оно слишком возбуждающе действует на нервную систему, если хватить через край. Джордж предложил было продолжать, чтобы мы могли отыграться, но я и Гаррис решили не вступать в единоборство с судьбой.

После этого мы приготовили себе пунш, уселись в кружок и принялись болтать. Джордж рассказал нам об одном своем знакомом, который два года назад поднимался вверх по Темзе, и однажды, – погода была точь-в-точь, как сейчас, – провел ночь в сырой лодке, и схватил ревматизм, и ничто уже не могло его спасти, и десять дней спустя он умер в страшных мучениях. Джордж сказал, что его знакомый был совсем молодым человеком, и как раз собирался жениться, и что вообще нельзя себе представить ничего более трагического, чем этот случай.

Тут Гаррис вспомнил одного своего приятеля, который служил в волонтерском полку, и однажды возле Олдершота провел ночь в сырой палатке,

– «погода была точь-в-точь, как сейчас», – сказал Гаррис, – и утром проснулся калекой на всю жизнь. Гаррис сказал, что, когда мы вернемся в город и он познакомит нас с этим приятелем, наши сердца обольются кровью при одном взгляде на несчастного.

Сразу же, само собой разумеется, завязалась увлекательная беседа о прострелах, лихорадках, простудах, бронхитах и воспалениях легких, и Гаррис сказал, что если бы кто-нибудь из нас вдруг серьезно заболел, это было бы просто ужасно, так как поблизости нет ни одного врача.

Подобные разговоры, по-видимому, неизбежно влекут за собой жажду развлечений, и вот, в минуту слабости, я предложил Джорджу вытащить банджо и попытаться исполнить какую-нибудь песенку повеселее.

Должен заметить, что Джорджа не пришлось упрашивать. Он не стал лепетать всякий вздор о том, что оставил банджо дома и тому подобное. Он тотчас же выудил откуда-то свой инструмент и заиграл «Волшебные черные очи».

До этого вечера я всегда считал мотив «Волшебных черных очей» довольно-таки банальным. Однако Джордж сумел вложить в него столько меланхолических чувств, что я был просто потрясен.

Чем дольше слушали мы с Гаррисом эти траурные звуки, тем сильнее мучило нас желание броситься друг другу в объятия и зарыдать; нечеловеческим усилием воли мы подавили подступающие слезы и в молчании слушали душераздирающую мелодию.

Когда дело дошло до припева, мы даже сделали отчаянную попытку развеселиться. Мы снова наполнили стаканы и хором затянули следующие слова, причем Гаррис запевал дрожащим от волнения голосом, а я и Джордж вторили ему:

Волшебные черные очи, Я вами сражен наповал!

За что вы меня погубили, За что я так долго…

Тут мы не выдержали. Непередаваемая экспрессия, с которой Джордж проаккомпанировал словам «за что», окончательно сломила наш и без того уже угнетенный дух. Гаррис рыдал как ребенок, а собака так выла, что я стал бояться: вдруг она надорвет себе сердце или голос?

Джордж хотел исполнить еще один куплет. Он считал, что, когда он лучше вникнет в мелодию и сможет вложить в исполнение больше непринужденности, она будет звучать не так плачевно. Однако мы большинством голосов отклонили этот эксперимент.

Делать было больше нечего, и мы легли спать, то есть разделись и начали ворочаться на дне лодки. Часа через три мы кое-как забылись беспокойным сном, а в пять утра уже поднялись и позавтракали.

Второй день был как две капли воды похож на первый. Дождь не прекращался ни на минуту, а мы, закутавшись в непромокаемые плащи, сидели под брезентом и медленно плыли по течению.

Один из нас – не помню, кто именно, но, кажется, это был я – сделал утром робкую попытку снова понести вчерашнюю цыганскую чепуху насчет того, что вот, мол, мы дети Природы и любители слякоти. Все было напрасно. Песенка:

Что может быть противнее дождя – с такой мучительной очевидностью выражала наши чувства, что распевать ее тоже не имело смысла.

В одном пункте мы были единодушны: будь что будет, но мы доведем это дело до конца, каков бы он ни был. Мы собирались две недели наслаждаться плаваньем по реке, и мы будем две недели наслаждаться плаваньем по реке. Пусть мы при этом погибнем, – что ж, тем, хуже для наших друзей и родственников! Тут уж ничего не поделаешь! Мы чувствовали, что при нашем климате спасовать перед погодой значило бы создать опаснейший прецедент.

– Осталось всего два дня, – сказал Гаррис, – а мы молоды и сильны. В конце концов, быть может, мы еще останемся в живых.

Часов около четырех мы приступили к обсуждению планов на вечер. В тот момент мы находились немного ниже Горинга и намеревались добраться до Пенгборна, чтобы там заночевать.

– Еще один приятный вечерок! – проворчал Джордж.

Мы сидели в глубоком раздумье. В Пенгборне мы будем, вероятно, к пяти. С обедом можно управиться, скажем, к половине седьмого. Дальнейшее времяпрепровождение рисовалось нам в виде следующей альтернативы: либо гулять по городку под проливным дождем, пока не придет время отправляться ко сну, либо сидеть в унылом, полутемном баре и изучать календарь.

– Уф, пожалуй, даже в «Альгамбре» было бы веселее! – сказал Джордж, высовывая на секунду нос из-под брезента и оглядывая небо.

– Если потом поужинать у ***, – машинально добавил я [3].

Прим. превосходный уединенный ресторанчик неподалеку от ***, где можно получить несравненные по изысканности и дешевизне легкие обеды и ужины во французском вкусе, а также бутылку отменного вина за три шиллинга и шесть пенсов; впрочем, я не такой идиот, чтобы рекламировать это местечко

– Да, прямо-таки чертовски досадно, что мы решили не расставаться с лодкой, – ответил Гаррис, после чего воцарилось молчание.

– Если бы мы не решили обречь себя на верную смерть в этой проклятой дряхлой посудине, – заметил Джордж, с нескрываемой ненавистью оглядывая лодку, – стоило бы, пожалуй, припомнить, что, насколько мне известно, поезд из Пенгборна отходит в начале шестого. Мы попали бы в Лондон как раз вовремя, чтобы наскоро перекусить, а потом отправиться в заведение, о котором ты говоришь.

Ему никто не ответил. Мы поглядывали друг на друга, и, казалось, каждый читал на лицах остальных свои собственные подлые мысли и намерения. Ни слова не говоря, мы вытащили и уложили наш кожаный саквояж. Мы посмотрели на реку: в одну сторону и в другую сторону. Кругом – ни души.

Двадцать минут спустя можно было наблюдать, как трое мужчин в сопровождении сконфуженного пса, крадучись, пробираются от пристани у гостиницы «Лебедь» к станции железной дороги.

Одежда путников не отличалась ни чистотой, ни элегантностью: черные кожаные башмаки – грязные; фланелевые костюмы – очень грязные; коричневые фетровые шляпы – измятые; плащи – насквозь промокшие; зонтики.

Лодочника в Пенгборне мы попросту обманули (у нас не хватало духу сознаться, что мы решили сбежать от дождя). Лодку, со всем ее содержимым, мы оставили на его попечение и велели приготовить ее для нас к девяти часам утра. Если же, сказали мы, какие-нибудь непредвиденные обстоятельства задержат нас, то мы ему напишем.

В семь часов мы прибыли на Пэддингтонский вокзал и прямо кинулись в вышеупомянутый ресторан; слегка перекусив, мы поручили хозяину присмотреть за Монморанси (а также за ужином, который следовало приготовить к половине одиннадцатого) и направили свои стопы к Лейстер-скверу.

В «Альгамбре» мы стали центром всеобщего внимания. В кассе нам сердито сказали, что мы опоздали на полчаса и что артистам положено входить с Касл-стрит. Нам стоило немалых трудов убедить кассира, что мы вовсе не «Всемирно известные акробаты с Гималайских гор», после чего он получил с нас деньги и позволил войти.

Внутри нас ожидал еще больший успех. Люди не могли оторвать восхищенных взоров от наших благородных бронзовых физиономий и живописных костюмов. Мы вызвали всеобщую сенсацию.

Это был настоящий триумф!

Как только окончилось выступление кордебалета, мы удалились и вернулись в ресторан, где нас уже ожидал ужин.

Должен признаться, я получил удовольствие от этого ужина. Целых десять дней мы пробавлялись, в общем, только холодным мясом, кексами и хлебом с вареньем. Пища, что и говорить, простая и питательная, но не слишком богатая острыми ощущениями. Поэтому аромат бургундского, и запах французских соусов, и аппетитные булки, и чистые салфетки, как долгожданные гости, наперебой стучались в двери наших душ.

Сперва мы жадно ели и пили в полном молчании, выпрямившись и крепко ухватив ножи и вилки, но время шло, и вот мы откинулись на спинки стульев, и стали ленивее жевать мясо, и уронили на пол салфетки, а потом вытянули ноги под столом, обвели критическим взором закопченный потолок, которого вначале не заметили, отставили подальше бокалы и преисполнились доброты, глубокомыслия и всепрощения.

Гаррис, сидевший у окна, отдернул штору и посмотрел на улицу.

Влажно поблескивала мокрая мостовая, тусклые фонари мигали при каждом порыве ветра, струи дождя яростно хлестали по лужам, и целые потоки низвергались на тротуар из водосточных желобов. Вымокшие прохожие бежали рысью, сгорбившись под зонтиками, с которых вода лила в три ручья; женщины высоко подбирали юбки.

– Что ж, – сказал Гаррис, протягивая руку за бокалом, – путешествие было на славу; я от души благодарен старушке Темзе. А все же мне кажется, что наш последний поступок – когда мы дали тягу – был мудрый поступок. Итак, за здоровье троих, благополучно выбравшихся из лодки!

И Монморанси, стоя на задних лапах перед окном и глядя в темноту, одобрительно тявкнул, присоединяясь к нашему тосту.

КОММЕНТАРИИ

Британский музей, основанный в 1753 г., имеет в своем составе обширную библиотеку с читальным залом.

Капитан Кук. – Джеймс Кук (1728—1779) – английский мореплаватель, исследователь островов Тихого океана. Сэр Фрэнсис Дрейк (1545—1595) – английский колонизатор и мореплаватель, совершивший кругосветное путешествие в 1577—1580 гг.

Мыс Горн – южная оконечность американского континента, славится свирепствующими вблизи него бурями.

Джей – название буквы английского алфавита и первая буква имени Джером. В Англии принято в дружеском разговоре заменять подобными сокращениями непривычные или слишком длинные имена.

«Пятичасового чая у нас не будет…» – в английских буржуазно-аристократических семьях в пять часов пополудни (время светских визитов) принято подавать чай с легкой закуской – так называемый файф-о-клок.

«…на розыски Стенли» – Генри Мортон Стенли (1841—1904) – английский путешественник, исследователь Центральной Африки. В 1871 г. Стенли возглавил экспедицию, выехавшую на поиски пропавшего без вести знаменитого английского путешественника Дэвида Ливингстона. С этим обстоятельством и связано насмешливое замечание мальчишки-посыльного о том, что герои повести отправляются на розыски Стенли.

Тюдоры – династия, царствовавшая в Англии с 1485 по 1603 г.

Кенингестун – в буквальном переводе Царьград (от англосаксонского кенинг – князь, царь, и тун – огороженное место, град, т. е. город; сравните с русским словом «тын»).

…римские легионы расположились лагерем на окрестных холмах. – В 54 г. до н.э. Юлий Цезарь, бывший в то время правителем римской провинции Галлии, переправился со своими легионами через Ла-Манш и закрепил в Британии римское владычество, продолжавшееся до V в. н.э.

…был… солиднее доброй королевы Бесс: он не ночевал в трактирах. – Бесс – сокращенное имя от Элизабет; дочь Генриха VIII и Анны Болейн, английская королева Елизавета I, прозванная королевой-девственницей, так как она «из государственных соображений» не вступала в брак, правила с 1558 по 1603 г. Здесь и ниже Джером высмеивает пристрастие англичан к «историческим местам» и «историческим преданиям»: во второй половине XIX в., когда начал развиваться туризм, чуть ли не каждая придорожная гостиница и трактир в Англии рекламировались их хозяевами как место, где останавливалось какое-нибудь историческое лицо.

…простоватый король Эдви. – Англо-саксонский король Эдви (точнее – Эдвиг, умер в 959 г. н.э.) в день своей коронации в Кенингестуне ушел с пира, для того чтобы встретиться со своей будущей женой Эльгивой, дочерью его кормилицы Этельгивы, знатной дамы, связанной с группой феодалов, боровшихся с теми, кто окружал трон молодого короля. Придворная знать послала архиепископа Дунстана (известного в истории под именем св. Дунстана), чтобы тот «вырвал Эдвига из объятий Эльгивы», что тот и сделал, силою заставив короля вернуться на пир. Упоминающийся тут же архиепископ Одо (точнее – Ода) к описываемому эпизоду никакого отношения не имел. Однако он вместе с Дунстаном возглавил партию феодалов, объявивших младшего брата Эдвига, Эдгара, королем и начавших междоусобную войну. Война кончилась компромиссом, в результате которого Эдвиг остался королем; в 958 г. Ода расторг его брак с Эльгивой как противозаконный.

Стюарты – династия, царствовавшая в Англии с 1603 по 1648 и с 1660 по 1714 г.

Сэндфорд-и-Мертон. – Гарри Сэндфорд и Томми Мертон – неразлучные друзья, герои популярной повести Томаса Дея (1748—1789) «История Сэндфорда и Мертона», первой «школьной повести» в истории английской литературы.

Иеддо – старинное название столицы Японии Токио.

Гаррис смешивает слова и мелодии двух оперетт английского композитора А.Селливена (1842—1900) «Суд присяжных» (1875) и «Передник» («Фрегат ее величества «Передник», или Девушка любит матроса») (1878), написанных на текст драматурга У. – С.Гилберта (1836—1911). Юмор ситуации усугубляет то, что фабула «Фрегата «Передник»…» основана на ошибке кормилицы: двух младенцев перепутали в колыбели, и в результате сын аристократа стал матросом, а сын простолюдина – капитаном. Лорд адмиралтейства восстанавливает «справедливость», превращая матроса (дворянина) в капитана, а капитана в матроса.

Кромвель и Брэдшо. – Оливер Кромвель (1599—1658) – английский государственный деятель и полководец, игравший видную роль в английской буржуазной революции и в 1653 г. объявивший себя лордом-протектором Англии, Шотландии и Ирландии. Джон Брэдшо (1602—1659) – английский юрист, президент специальной парламентской коллегии, судившей короля Карла I и приговорившей его к смертной казни. В XIX веке однофамилец Джона Брэдшо Джордж Брэдшо выпускал популярные в Англии путеводители для туристов и железнодорожные справочники.

…сражение между Цезарем и Кассивеллауном. – Во время своего второго похода в Британию (54 г. до н.э.) Цезарь столкнулся с упорным сопротивлением, организованным вождем союза бриттских племен Кассивеллауном, который преградил путь Цезарю, укрепив северный берег Темзы валом и частоколом. Однако, невзирая на укрепления, римским легионам удалось форсировать Темзу.

Во второй половине XIX в. английская общественность боролась против законов, запрещавших проезд по частной территории (даже если она не огорожена забором) или временное пребывание ка ней без разрешения ее владельца. Поскольку почти все парковые угодья и земельные участки по берегам Темзы принадлежали частным владельцам, английским судам нередко приходилось разбирать дела «о нарушении границ». В связи с развитием туризма количество таких дел постоянно увеличивалось.

Остров Великой Хартии Вольностей – остров, на котором в 1215 г. английский король Джон (Иоанн Безземельный; правил с 1199 до 1216 г.), потерпевший поражение в войне с крупными феодалами, подписал грамоту, даровавшую определенные права, или «вольности», баронам, рыцарям и некоторым слоям купечества. Хотя Великая хартия не давала никаких прав простому народу, английская буржуазная историография называет ее «краеугольным камнем конституционных свобод всякого англичанина «.

Йомены – так в XIV-XVI вв. назывались в Англии свободные (не крепостные) крестьяне, имевшие собственную землю.

…смысл которой стал ясен простому народу… – Намек на то, что до английской буржуазной революции XVII в. народ Англии не имел никаких политических прав.

Сквайр – в средневековой Англии молодой дворянин, служивший оруженосцем у рыцаря или барона.

Окажись на месте Джона Ричард… – Король Ричард Львиное Сердце – английский король с 1189 по 1199 г., старший брат Джона, с большею частью английской армии участвовал в Третьем крестовом походе; покидая Англию, он оставил Джона Своим наместником; пользуясь отсутствием Ричарда и его армии, бароны подняли восстание против Джона, лишили его почти всех коронных земель и в конце концов принудили его капитулировать.

…Генрих VIII назначал свидания Анне Болейн. – Описывая жизнь короля Генриха VIII (1491—1547), укрепившего абсолютную монархию в Англии, английские буржуазные историки останавливаются не столько на политической стороне его деятельности, сколько на его личной жизни, которую они изображают, в отличие от Джерома, в самых мрачных красках. Анна Болейн – вторая из шести жен Генриха; в 1536 г. была обвинена в измене и обезглавлена.

…и подробно излагаете свою точку зрения на ирландский вопрос. – Ирландия, находившаяся на протяжении многих веков под владычеством Англии, неоднократно восставала против английского ига. Говоря об ирландском вопросе, Джером имеет в виду парламентскую борьбу ирландских националистов в 80-е гг. XIX в. за предоставление Ирландии «гомруля», т. е. самоуправления в рамках Британской империи.

Эдуард Исповедник – англо-саксонский король с 1042 по 1066 г.; своей политикой содействовал ослаблению политического единства Англии и тем самым завоеванию страны норманнами.

Граф Годвин (умер в 1053 г.) стоял во главе одного из крупнейших англо-саксонских графств – Уэссекса.

…накануне августовских каникул. – В первый понедельник августа государственные служащие Англии получают дополнительный выходной день. Под августовскими каникулами подразумеваются первое воскресенье и понедельник августа; лондонцы обычно проводят эти дни за городом.

Вильгельм Завоеватель (1027—1087) – с 1035 г. герцог Нормандии; с 1066 г., после битвы при Гастингсе, в которой он разбил войска последнего англо-саксонского короля Гаральда, – король Англии. Матильда – жена Вильгельма Завоевателя. Лорд Пэджет (Вильям Пэджет; 1505—1565) – видный политический деятель, министр иностранных дел при Генрихе VIII, советник регента в царствование Эдуарда VI (1547—1553), член тайного совета при королеве Марии Кровавой (правила с 1553 по 1558 г.), советник королевы Елизаветы в первые годы ее царствования.

Тамплиеры (или храмовники) – члены церковно-рыцарского ордена, основанного в 1119 г.

Анна Клевская (1515—1557) – четвертая жена короля Генриха VIII; стала королевой в начале 1540 г., а уже в июле того же года парламент по настоянию короля признал его брак недействительным.

Уорик, «делатель королей». – Ричард Невилл, граф Уорик (1428—1471), во время войны Алой и Белой розы захватил в плен короля Генриха VI и возвел на престол Эдуарда IV. Убедившись, что Эдуард – не намерен слепо повиноваться ему, пытался восстановить на престоле Генриха VI, но был убит в бою с войсками, оставшимися верными Эдуарду.

Солсбери – Вильям Монтакют, граф Солсбери (1328—1397); во время битвы при Пуатье (одно из важнейших сражений Столетней войны между Англией и Францией, 1356 г.) командовал арьергардом английских войск и отразил атаку основных сил французской армии.

…со времен короля Сэберта и короля Оффы. – Сэберт – король восточных саксов; умер в 616 г. н.э.; Оффа (ум. в 796 г.) – король Мерсии, одного из королевств, основанных англо-саксами на территории Британии.

Датское Поле… – Во второй половине IX в. в Англию вторглись войска данов (датчан), подчинившие себе к 870 г. большинство англо-саксонских графств к северу от Темзы; однако Уэссекс, расположенный южнее Темзы, оставался независимым. В 871 г. датчане, продвигаясь на запад, достигли среднего течения Темзы вблизи Рединга и, разбив лагерь на северном берегу реки, сделали попытку вторгнуться в Уэссекс.

Медменхэмские монахи. – Под этим названием в середине XVIII в. в здании быв. Медменхэмского аббатства группой передовых просветителей был организован клуб с девизом «Делай что хочешь», заимствованным из романа великого французского писателя Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», где описывается утопическая коммуна ученых, поэтов и художников – Телемская обитель (от греч. телема – свободное желание); на воротах Телемской обители и был высечен девиз «Делай что хочешь». Реакционная пресса Англии, стремясь опорочить медменхэмских монахов, приписывала им всякие непристойные поступки.

…пресловутый Уилкс. – Джон Уилкс (1727—1797), прогрессивный издатель и член палаты общин, подвергавшийся преследованиям и тюремному заключению за борьбу против реакции; один из организаторов вышеупомянутого клуба.

Монахи-цистерцианцы – средневековый орден монахов-аскетов, основанный в 1098 г. Медменхэмское аббатство было построено цистерцианцами в начале XIII в.

Понтон. – Подразумевается распространенный в Англии вид плавучей дачи: небольшая понтонная баржа с жилыми надстройками.

Уоргрейвская гостиница «Георгий и Дракон» гордится своей вывеской… – Вывески придорожных гостиниц и трактиров в Англии прикреплялись к столбу или к стене дома под прямым углом к дороге и были, таким образом, расписаны с двух сторон. Св.Георгий считается официальным патроном, т. е. небесным покровителем, Великобритании.

'Арри и лорд Фитцнудл – нарицательные имена для вульгарного кокни и не менее вульгарного, по мнению Джерома, аристократического сноба; несмотря на резкое различие в их общественном положении, Джером считает оба эти типа двумя сторонами «одной медали» – пошлости и ограниченности. Имя Фитцнудл образовано от приставки «fitz», встречающейся в фамилиях многих аристократических семей Англии, и слова «noodle», означающего «болван», «рохля».

Кемвеллы – один из главных феодальных кланов (родов) Шотландии, на протяжении столетий поддерживавший шотландских королей в их борьбе против английского господства. «Кембеллы идут» – боевой гимн этого клана, позже ставший в Шотландии популярной патриотической песней.

…детей, покинутых в лесу. – Подразумеваются персонажи старинной английской баллады-сказки, в которой рассказывается о судьбе двух маленьких сирот, брата и сестры, оставленных в темном лесу по воле злого родича и погибших от голода.

…поплавать на плоскодонке. – Здесь речь идет не о гребной лодке, а о широко применяемой на мелководных реках Англии понтонной лодке со срезанным носом и такой же кормой и с плоскими бортами, по которым ходят, отталкиваясь шестом от дна реки.

…уже при короле Этельреде… – В 871 г. датчане сделали попытку завоевать Уэссекс – сильнейшее из англо-саксонских графств, которыми в то время правил Этельред; в разгар борьбы с датчанами Этельред заболел и вскоре умер. Во время его болезни фактическая власть перешла в руки его младшего брата Альфреда, ставшего королем в 871 г., после смерти Этельреда.

Вестминстер. – Подразумевается группа построек разных эпох, включая быв. Вестминстерское аббатство и здание парламента (Новый Вестминстерский дворец) в Лондоне.

…в 1625 году за ним последовал и верховный суд… – Здесь и дальше у Джерома ряд исторических неточностей; так, например, в 1625 г. парламент собрался не в Рэдинге, а в Оксфорде.

Во время борьбы парламента с королем… – Борьба английского парламента, в котором большинство принадлежало буржуазно-дворянской оппозиции, против королевской власти началась еще при Якове I, но особенно острый характер приняла при Карле I, вылившись в буржуазную резолюцию, которая началась в 1642 г, в виде гражданской войны между армией парламента и армией короля. Граф Эссекс был назначен командующим парламентской армией, после захвата королевской конницей Рэдинга (октябрь 1642 г.) ссадил город и в феврале 1643 г. освободил его от монархистов. Принц Вильгельм Оранский (1650—1702) – штатгальтер Нидерландов, с 1689 г.

– король Англии Вильгельм III. Во время так называемой славной революции 1688 г. принц Оранский высадился в Англии с небольшой армией и вскоре вступил в Лондон, почти не встретив сопротивления со стороны войск короля Джеймса (Якова II). Здесь, как и в других местах, Джером допускает ряд исторических неточностей.

Генрих I – английский король, младший сын Вильгельма Завоевателя; правил с 1100 по 1135 г.

Джон Гонт – герцог Ланкастерский, третий сын короля Эдуарда III, дядя Ричарда II и отец Генриха IV; играл важную роль в политической жизни Англии.

Карл I – английский король из династии Стюартов; правил с 1625 по 1648 г.; в январе 1649 г. был казнен по приговору парламентской комиссии.

Оксфордский клуб. – Имеется в виду клуб гребного спорта Оксфордского университета; традиционные состязания в академической гребле устраиваются в Хенли (так называемая Хенлийская регата).

Сэр Томас Ферфакс (1612—1671) – в 1645 г. сменил графа Эссекса в качестве командующего парламентской армией.

Олдершот – город, расположенный к юго-западу от Лондона; в 1854 г. здесь был организован большой военный учебный лагерь.

«Альгамбра» – театр в центре Лондона, на Лейстерсквер; в конце XIX и в начале XX в. ставил преимущественно скучные балеты и салонные пьесы.