С Чеховым он на ты. Легко его препарирует. Как Базаров лягушку. И если кто подумает, что я говорю это с укором – кто, мол, дал право так вольно обращаться с «классикой»? – тот ошибётся. Именно так и нужно – только умеючи. Как это и делает молодой курский режиссёр Владимир Староста. Его 30-минутный спектакль «Сцены из деревенской жизни» (по мотивам пьесы А.П. Чехова «Дядя Ваня») был представлен на сцене областного Дворца молодёжи, в рамках 42-го фестиваля «Студенческая весна Соловьиного края».
По количеству театральных постановок во всём мире Антон Павлович занимает второе место после Шекспира. Можно сказать, что он является живым воплощением театрального искусства – недаром символом МХАТа стала чайка из его одноимённой пьесы. Но каждая медаль имеет оборотную сторону, и столь неуёмное почитание, с ритуализацией процесса, обернулось полным непониманием сути.
Чеховская драматургия – «Дядя Ваня», «Чайка», «Три сестры», «Вишневый сад» – считается вершиной классического – реалистического – театра. Но такой театр – продуманный, с выпиской характеров и стремлением к объективности – это Островский. Чехов же – с точки зрения реализма – это конец и начало. Конец реализма и начало модерна. И не просто модерна, а деструктивного модерна. Как если с размаху ударить кувалдой по украшающей собор разноцветной мозаичной иконе – и проследить как все эти цветные стёклышки и камешки превращаются в кашу.
Это был модернистский перелом в театральном искусстве. Поток жизни. Без литературного оформления. С отсутствием положительных героев. Согласно этому направлению, их просто не существует в природе, в реальной жизни. Ну и с большой долей стёба – как явного, так и скрытого.
То же самое – поток сознания Джойса. Расписать огромный том, содержание которого сводится к описанию одного заурядного дня из жизни одного заурядного человека. Ну а дальше – Антонен Арто, Беккет, Ионеско – театр абсурда. Пустота. Ни о чём. Умножение хаоса. Энтропия. Началось же – в театральном искусстве – с Антон Палыча. Он одновременно и продукт, и производитель энтропии. Описывает процесс увеличения хаоса, и в то же время сам является его продуктом.
Так вот, 20-летний Владимир Староста из Курского колледжа культуры со всем этим разобрался играючи. Столь точного попадания в сущность Чехова до сих пор мне видеть не доводилось. От сценического решения с введением элементов модерна и абсурда Чехов только выиграл, проявился, заиграл. Потому что деструктивный модернизм – в его природе, в его сути.
Что же до сокращения объёма, то сокращать здесь можно сколько угодно, ибо сокращение пустоты – равно как и её увеличение – абсолютно ни на что не влияет. Можно было оставить только финальную фразу:
«А хорошая сегодня погода… Не жарко… – В такую погоду хорошо бы повеситься…»
И этого было бы достаточно, потому что в этом весь смысл «Дяди Вани», вернее, его отсутствие.
Но если чеховская драма представляет собой дифференциальный процесс с утратой интегрального купола, то «Моцарт и Сальери», одна из «маленьких трагедий» Пушкина, – напротив, интеграл как он есть. По своей сути – по вектору, по содержанию – это две полных противоположности. И второй представленной постановкой Владимир Староста показал, что удачное прочтение Чехова – вовсе не случайное попадание.
В изначальном смысле «шедевр» – образцовое изделие, которое, согласно уставу ремесленного цеха, должен самостоятельно выполнить подмастерье, чтобы получить звание мастера. «Моцарт и Сальери» в подаче Старосты – это именно он, шедевр. Здесь все необходимые компоненты: сценическое решение, композиционная стройность, чувство музыки, энергия, мысль, собственный почерк. Одним словом, мастерство.
Говорят, что в Курске со своими режиссёрами напряжёнка? Так вот он вам в готовом виде! И это не единственное открытие нынешней «Студвесны». Ещё одним шедевром по всем критериям драматического искусства можно считать спектакль «Корни», который на суд жюри представил артист театра-студии «Гастион» Дмитрий Смолянинов.
Тут вообще особая ситуация. В основу спектакля легла повесть Г.Ф. Лавкрафта «Тень над Инсмутом». Но этот текст – 82 страницы убористым шрифтом – вовсе не предназначен для сцены. Так мне казалось, когда я его читал. А у Дмитрия на этот счёт другое мнение: словно мановением волшебной палочки, рассказ этот, где и диалогов-то почти нет, он превратил в изящную пьесу с последующим – воистину виртуозным – воплощением на сцене. Вот что значит любить автора, вживаться в него (Лавкрафт – любимый писатель Дмитрия Смолянинова).
Преобразилось при этом и само вещество повести – родилась по сути новая вещь. Изначальный рассказ о рептилоидах переходит в психическое пространство, зритель погружается во внутренний мир героя, внешнее и внутреннее становятся одним целым. Это как в «Сердце ангела» Паркера, как в «Сталкере» Тарковского. И если у Старосты – собственное прочтение «классики», то здесь исключительно своя – экзистенциальная – тема. Он с головой в неё погружён, живёт этим – и Лавкрафтом, и театром…
Олег Качмарский