Каюта, куда его проводил Орлов, была просторным помещением, отделанным темным, благородным деревом и матовым металлом. Здесь царила тихая, настраивающая на деловой лад атмосфера подводного командного центра. Основной свет был приглушен, и помещение освещалось в основном холодным сиянием огромного экрана, занимавшего всю торцевую стену. Воздух был стерильно чистым, охлажденным кондиционером, и пахло дорогой кожей, полировкой и слабым, едва уловимым ароматом хорошего кофе.
Виктор Леонидович Серебров сидел в глубоком и, очевидно, невероятно удобном кожаном кресле, стоявшем по центру комнаты. Ему было около пятидесяти шести, но выглядел он прекрасно — ухоженный, с идеальной стрижкой, в которой не было ни намека на седину. Даже здесь, в открытом море, на нем была безупречно сидящая кашемировая водолазка темно-серого цвета и дорогие льняные брюки. Он выглядел так, будто только что вышел из своего личного кабинета в Москве или с яхты в Ницце.
Рядом, прислонившись к столешнице с встроенным коммуникатором, стоял Григорий Антонов. На нем был хорошо сидящий костюм мягкого серо-синего оттенка, без галстука, с темной водолазкой вместо рубашки. Он держал в руках тонкую фарфоровую чашку с паром. Увидев Михаила, он поставил ее с тихим звоном на блюдце и сделал несколько шагов навстречу, его лицо озарила теплая, почти дружеская улыбка.
— Михаил, здравствуйте. Рады, что вы с нами. Перелет был комфортным? — его бархатный голос звучал искренне. Он протянул руку для рукопожатия, оно было, как и прежде, твердым и кратким.
Волков молча кивнул в ответ на приветствие и пожал руку. Его собственная ладонь, шершавая и холодная, казалась чужой на фоне этой гладкой, почти салонной обстановки.
— Капитан Волков, — голос Сереброва был спокоен и лишен пафоса. Он не встал, но жестом пригласил Михаила приблизиться. — Проходите. Спасибо, что оперативно включились в работу.
Михаил молча занял позицию напротив, сцепив руки за спиной по стойке «смирно», которую уже много лет не занимал. Он чувствовал себя не в каюте, а на допросе с пристрастием, где в роли следователей выступали холодный прагматизм и теплая, обволакивающая опасность.
Серебров взял с подлокотника небольшой пульт. Экран за его спиной ожил, и в воздухе, с легким, почти неслышным жужжанием, возникла голографическая проекция. Трехмерная, медленно вращающаяся модель.
Колокол.
Даже в виде бесстрастной симуляции объект вызывал сжимающуюся в груди тревогу. Тот самый гигантский, больше башни линкора, колокол. Грушевидный, пугающе массивный, отливающий в голограмме глубоким, поглощающим свет черным цветом. Его поверхность была испещрена сложными, несимметричными узорами, которые глаз отказывался воспринимать целиком — они расползались, ускользали, вызывая легкое головокружение.
— Объект, условно именуемый «Золотое Руно», — Серебров говорил ровно, как ученый на лекции, но в глубине его пронзительных, светлых глаз плескалась сдерживаемая страсть коллекционера, стоящего на пороге главной находки своей жизни. — Геометрия, как видите, не имеет аналогов. Материал… — он сделал паузу, давая словам прозвучать с нужным весом, — не поддается классификации. Не металл, не керамика. Возраст по косвенным признакам исчисляется десятками тысяч лет. Я уверен, он старше пирамид.
Он увеличил масштаб пультом, выводя на передний план фрагмент поверхности.
— Обратите внимание на текстуру. Это не следы обработки. Это словно… материал рос таким образом. Или был отлит в условиях, которые нам невоспроизводимы.
Михаил молчал, глядя на голограмму. Его пальцы за спиной сцепились так, что кости белели. Эта цифровая модель была точным воплощением кошмара, который он уже видел глазами другого человека. Чужая память шептала ему из прошлого:
«Колокол… Он будто врастал в дно, был его неотъемлемой, чудовищной частью…»
В этот момент дверь каюты тихо открылась, и в проеме возникла суетливая фигура профессора Белова. Он выглядел бледным и растерянным, его пиджак был расстегнут, а в руках он сжимал пачку распечаток.
— Виктор Леонидович! Григорий! Простите за вторжение, но я не мог… — он запнулся, увидев голограмму, и его лицо исказилось смесью благоговейного ужаса и научного азарта. Он поправил очки, которые съехали на конец носа. — Вы должны выслушать! Последние данные… я перепроверил все лично! Энергетическая сигнатура… она нестабильна! Пульсирует! Мы не знаем, что представляет собой спуск и попытка подъема с точки зрения объекта! Это внешнее воздействие! Мы не можем смоделировать ответную реакцию!
Серебров медленно перевел на него взгляд, его лицо оставалось невозмутимым.
— Лев Николаевич, ваша научная дотошность неоценима, — произнес он спокойно. — Но ваша склонность к драматизму — утомляет. Мы здесь не для того, чтобы строить догадки. Мы здесь для того, чтобы действовать.
— Это не догадки! — Белов сделал шаг вперед, его руки с бумагами слегка дрожали. — Это расчеты! И… и есть архивные данные! Советская миссия…
Он умолк, почувствовав на себе тяжелый взгляд Орлова, стоявшего в тени у двери.