Субботнее утро начиналось хорошо. Аня открыла глаза и первым делом увидела солнечный луч, который пробивался сквозь щель в гардинах. Рядом тихо посапывал Дима. Она улыбнулась и осторожно, чтобы не разбудить, провела ладонью по его плечу. Три года брака, а она всё ещё ловила себя на мысли, что любит этого тихого, немного застенчивого мужчину с вечными кудрями на затылке.
Она выбрала его не за деньги. У Димы не было ни квартиры, ни машины, ни перспективной работы — он работал инженером на маленьком заводе, получал пятьдесят тысяч. Сама Аня была администратором в стоматологии, зарабатывала чуть больше. Но они любили друг друга. Этого, как ей казалось, хватало.
Сегодня она всё спланировала. В парке «Северное Тушино» открылась новая кофейня, там подавали сырники с солёной карамелью — Аня видела фотографии в инстаграме и сохла по ним уже две недели. Потом можно было бы пройтись по набережной, покормить уток. А вечером — фильм дома, плед и никаких дел.
Она уже мысленно прикидывала, что наденет: то самое платье в цветочек, которое Дима купил ей на годовщину, но она ни разу не надела, потому что «не тот случай».
— Дим, — шепнула она, — проснись, солнце.
Дима заворочался, приоткрыл один глаз.
— А? Что случилось?
— Ничего не случилось. У нас сегодня большой день.
Он потянулся, хрустнул шеей и сел на кровати. Спросонья его лицо было растерянным, как у ребёнка, которого разбудили слишком рано. Аня хотела было поцеловать его, но тут в тишине квартиры разорвался телефонный звонок.
Дима потянулся к тумбочке.
— Это мама, — сказал он, даже не глядя на экран.
— Суббота, девять утра, — тихо напомнила Аня. — Может, она просто перепутала время?
Дима уже взял трубку.
— Алло, мам, что-то случилось?
Аня не слышала, что говорит свекровь, но Дима вдруг побледнел. Его лицо вытянулось, брови съехались к переносице. Он слушал, кивал, хотя собеседник его не видел, и издавал те самые звуки, которые Аня уже выучила наизусть: «Да… да, я понял… конечно… сейчас приду».
Он положил трубку и на секунду замер.
— У мамы спину прихватило. Сильно. Она не может встать с кровати. Я должен сходить, проведать.
Аня села на кровати, подтянула колени к подбородку.
— Дима, у неё спина болит каждые выходные. В прошлую субботу тоже болела, помнишь? Ты тогда ушёл на четыре часа, а когда пришёл, она смотрела телевизор и ела плюшки.
— Тогда тоже болело, — устало ответил Дима, натягивая джинсы. — Ты не понимаешь. Она одна. Ей некому помочь.
— А мне есть кому? — спросила Аня тихо.
Дима не ответил. Он уже натягивал футболку, ища взглядом носки.
— Я быстро. Часа два, максимум. Потом мы с тобой сходим куда хочешь.
— В парк, — напомнила Аня. — Кофейня. Сырники.
— Да-да, помню. Я быстро.
Он чмокнул её в макушку и вышел. Щёлкнул замок входной двери. Аня осталась сидеть на кровати, глядя на солнечный луч, который теперь казался ей насмешливым.
Она прождала два часа. Потом три. В половине первого она написала Диме: «Как дела?» Он ответил через двадцать минут: «Скоро буду».
В два часа дня она позвонила сама.
— Дима, ты где?
Голос у него был виноватый.
— Маме полегчало, но она просила помочь переставить кровать. Там мебель тяжёлая. Я сейчас.
— Ты сказал, что через два часа. Уже пять.
— Ну не кричи. Я правда скоро.
Он вернулся в четыре. Аня сидела на кухне с кружкой давно остывшего чая. Она не готовила обед, не убиралась, не делала ничего — просто ждала.
Дима вошёл, поставил на пол какой-то пакет.
— Это тебе. Мама передала. Пирожки.
— У неё спина болит, но она пирожки печёт? — спросила Аня, не глядя на пакет.
— Она испекла их вчера. Заморозила. А сегодня просто разогрела.
— Ах, вчера. Когда спина ещё не болела?
Дима поморщился.
— Ты опять начинаешь.
— Я начинаю? — Аня встала из-за стола. — Дима, я ждала тебя шесть часов. Шесть! Я планировала выходной, я хотела побыть с тобой. Но вместо этого ты ушёл к маме, потому что у неё, цитирую, «спину прихватило».
— У неё реально болело.
— А сейчас болит?
Дима замолчал. Он отвёл глаза.
— Сейчас прошло.
— Чудесное исцеление. Прямо как в библии. Пришёл сын — и спина прошла.
— Аня, хватит. Ты ведёшь себя некрасиво.
— Это я веду себя некрасиво? — её голос дрогнул. — Дим, скажи честно. Если бы я тебе сказала, что у меня болит голова и мне нужно, чтобы ты сидел со мной шесть часов, ты бы остался?
— Это другое.
— Почему? Потому что я не твоя мама?
Он не ответил. Аня выдохнула и села обратно на стул.
— Ладно. Забудь. Парк закрыт, кофейня уже не работает. Завтра воскресенье, может, сходим?
Дима кивнул, слишком быстро.
— Конечно. Завтра обязательно.
Аня поверила. Зря.
Воскресенье началось ровно с того же, с чего закончилась суббота — со звонка свекрови. Но теперь Нина Петровна не жаловалась на спину. Она жаловалась на сердце.
— Давление скачет, — сказала она в трубку голосом смертельно больной женщины. — Сынок, я боюсь одна. А вдруг инфаркт?
Дима стоял на кухне в одних трусах, прижимая телефон к уху, и покорно слушал. Аня видела его со спины — напряжённые лопатки, опущенная голова. Она знала, что сейчас произойдёт.
— В аптеку надо сходить, — сказал Дима, положив трубку. — Там рецепт, только по рецепту. А мама не может.
— Позвони в аптеку с доставкой, — предложила Аня. — Есть куча сервисов.
— Там рецепт, понимаешь? Надо показать рецепт в руках. Я сбегаю, я быстро.
— Ты вчера тоже быстро бегал.
Дима уже натягивал штаны. Он не слушал. Или делал вид, что не слушает.
Он ушёл в одиннадцать. Вернулся в два. В руках он держал не только лекарства, но и большой пакет с продуктами.
— Мама попросила заодно купить, — пояснил он, не глядя на Аню. — Там по акции было.
— Дима, у нас своих продуктов нет. Холодильник пустой.
— Я потом схожу.
— Ты потом будешь у мамы снова ходить.
Он вздохнул, как человек, которого несправедливо обижают.
— Аня, ну что тебе стоит? Ну помог я маме. Она старая, одна. У неё никого нет.
— У тебя есть я. Но ты про это забываешь.
Дима не ответил. Он ушёл в душ, а Аня осталась на кухне разбирать пакет. В пакете лежали: молоко, творог, сметана, батон, две шоколадки и кусок колбасы. Аня смотрела на эти продукты и чувствовала, как внутри поднимается глухая, тяжёлая обида.
Свекровь живёт в соседнем подъезде. Нина Петровна — женщина пятидесяти пяти лет, ухоженная, с хорошим маникюром и привычкой говорить о своей «одинокой старости». Она не работает уже пять лет — ушла по собственному желанию, когда умер муж, оставив ей однокомнатную квартиру и небольшую пенсию. Аня сначала старалась быть хорошей невесткой. Она помогала с уборкой, ходила в магазин, даже водила свекровь в поликлинику. Но очень быстро поняла, что помощь — это не то, за что Нина Петровна благодарит. Это то, что она считает должным.
Помощь никогда не заканчивается. Если сегодня Аня сходила в аптеку, завтра нужно было помыть окна. Если помыла окна — послезавтра сходить за кормом для кота. Кота у свекрови не было, но это не мешало ей просить корм.
Аня пыталась ставить границы. Пыталась говорить с Димой. Но каждый раз натыкалась на одну и ту же стену: «Она мать. Она меня родила. Ты не понимаешь».
К восьми вечера воскресенья Аня уже смирилась с тем, что выходные испорчены. Она сидела на диване, листала ленту в телефоне и смотрела чужие счастливые фотографии — кто-то гулял в парке, кто-то ел сырники, кто-то обнимался на закате.
Дима сидел рядом и тоже смотрел в телефон. Он переписывался с мамой.
— Она говорит, спасибо за лекарства, — сказал он. — Давление нормализовалось.
— Чудесно.
— Ты чего злая?
— Дима, — Аня отложила телефон и повернулась к мужу. — Ты можешь ответить мне честно на один вопрос?
— Какой?
— Ты когда-нибудь выбирал меня?
Дима опешил.
— Что значит «выбирал»?
— Вот это всё. — Аня обвела рукой комнату. — Твоя мама звонит — ты бежишь. Я прошу — ты откладываешь. Я планирую выходной — ты идёшь к ней. Я готовлю ужин — ты идёшь к ней. Я плачу — ты идёшь к ней. Где я в этом списке?
— Ты моя жена.
— Это просто слово. По делам я чувствую себя соседкой.
Дима молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах была растерянность. Не злость, не обида, а именно растерянность — он искренне не понимал, что от него хотят.
— Аня, ну скажи, что мне сделать? Я же люблю тебя.
— Останься со мной. Один выходной. Без звонков. Без «я быстро». Без «мама попросила». Просто мы.
— Хорошо, — сказал Дима. — В следующие выходные обязательно.
— Ты так говоришь каждые выходные.
— На этот раз серьёзно.
Аня хотела ему верить. Она всегда хотела верить. Но в этот момент в прихожей зазвонил домофон.
Дима посмотрел на Аню. Аня — на Диму.
— Кто это? — спросила она.
Дима пошёл открывать. Через минуту он вернулся, а с ним — Нина Петровна.
Свекровь была одета в нарядное платье, на ногах — туфли на невысоком каблуке. Волосы уложены, на губах помада. Она улыбалась широко и сладко, как кошка, которая только что съела чужую сметану.
— Здравствуйте, молодые! — провозгласила она с порога. — А я решила проведать. Скучно одной. А у вас, гляжу, ужин?
— У нас нет ужина, — холодно сказала Аня. — Мы не готовили.
— Ну ничего страшного. Я принесла пирожки. — Нина Петровна поставила на стол уже знакомый пакет. — Димочка, разогрей, сыночек. А мы с Анечкой пока поговорим.
Дима послушно пошёл к плите.
Аня осталась стоять посреди комнаты, глядя на свекровь. Та села на диван, поправила платье и похлопала по месту рядом с собой.
— Садись, чего стоишь? Я не кусаюсь.
— Нина Петровна, вы же говорили, что у вас давление. И сердце. И спина. А выглядите отлично.
— Ах, это всё от переживаний, — свекровь вздохнула драматично. — Как вспомню, что сын с тобой, так сердце и схватит.
Аня замерла.
— Что значит «с сыном со мной»?
— А то и значит. — Нина Петровна перестала улыбаться. Глаза у неё стали колючими. — Ты на него плохо влияешь. Он стал грубый, нервный. Раньше он мне каждый день звонил, а теперь — раз в день. Это ты его настроила.
— Я? — Аня почувствовала, как внутри закипает. — Я каждый выходной отдаю вас ему. Я ни разу не сказала, чтобы он не звонил. Я вообще молчу. Это вы звоните каждое утро.
— Потому что я мать! — повысила голос свекровь. — А ты кто? Жена? Жён меняют, мать — одна на всю жизнь.
На кухне звякнула посуда. Дима вышел с тарелкой пирожков, и по его лицу было видно — он всё слышал.
— Мам, не надо, — тихо сказал он.
— Что не надо? — Нина Петровна моментально переключилась на жалобный тон. — Я правду говорю. Она тебя от меня отрывает. Я одна, сынок. У меня никого нет.
— У вас есть подруги, — сказала Аня. — Вы сами вчера хвастались, что ходили в театр с Людмилой Ивановной.
— Это другое. Подруга не заменит сына.
Аня посмотрела на Диму. Он стоял с тарелкой в руках и смотрел в пол. Он не заступился. Не сказал ни слова. Он просто стоял, как провинившийся школьник, и ждал, когда буря утихнет.
Аня поняла всё в этот момент.
Она поняла, что проиграла. Не сегодня. Не в этой ссоре. А в принципе. Она проиграла три года назад, когда согласилась жить в одном районе со свекровью. Она проиграла, когда не сказала «нет» в первую неделю брака. Она проигрывала каждый день, каждую минуту, каждую секунду, пока Дима выбирал не её.
— Дима, — сказала она тихо. — Ты как будто женат не на мне, а на своей мамаше.
Он поднял голову.
— Аня, прекрати.
— Нет. Я не прекращу. — Голос её окреп. — Выбирай. Либо ты с ней нянчишься, либо живёшь со мной.
— Как ты можешь ставить ультиматумы? — вмешалась свекровь. — Какое право ты имеешь?
— Я имею право быть женой, — ответила Аня, не сводя глаз с мужа. — А не третьей лишней в ваших отношениях.
Нина Петровна вскочила с дивана. Лицо её побагровело.
— Да как ты смеешь! Я сына родила, я его вырастила, я в него душу вложила! А ты пришла и хочешь всё разрушить!
— Я ничего не хочу разрушать. Я хочу, чтобы мой муж был моим мужем. А не вашим.
Дима стоял между ними. Тарелка с пирожками дрожала в его руках.
— Прекратите обе, — сказал он тихо.
— Выбирай, — повторила Аня. — Сейчас. Здесь. При ней.
Нина Петровна смотрела на сына с надеждой и уверенностью. Аня смотрела с отчаянием и последней надеждой.
Дима открыл рот.
Ничего не сказал.
Поставил тарелку на стол и вышел на балкон.
Аня осталась стоять посреди комнаты. Свекровь снова села на диван, скрестила руки на груди и смотрела на Аню с торжеством победительницы.
— Что, невестушка, — сказала она с усмешкой. — Не на того напала. Мой сын всегда будет со мной. А ты… ты просто временная.
В этот момент телефон Ани завибрировал. Пришло сообщение от подруги: «Как дела?»
Аня не ответила.
Она смотрела на закрытую балконную дверь, за которой стоял её муж — мужчина, который не мог выбрать между женой и матерью. И она вдруг поняла, что выбор, на самом деле, уже сделан.
Просто не в её пользу.
Балконная дверь открылась ровно через сорок минут.
Аня всё это время сидела на стуле в кухне, не двигаясь. Нина Петровна тоже не ушла. Она устроилась на диване в зале, листала телефон и иногда бросала на невестку короткие взгляды — колючие, как осенние иглы. Ни одна из них не сказала ни слова. Тишина была тяжёлой, она висела в воздухе, как мокрая простыня.
Дима вышел с балкона красный то ли от холода, то ли от стыда. Он не смотрел ни на мать, ни на жену. Прошёл на кухню, открыл холодильник, достал бутылку воды и выпил половину прямо из горла. Аня смотрела на его кадык, который ходил вверх и вниз, и думала о том, как сильно она устала.
— Я поеду, — сказала Нина Петровна, поднимаясь с дивана. — Не буду вам мешать разбираться.
— Мам, останься, — вдруг сказал Дима.
Аня резко подняла голову.
— Зачем?
— Чтобы поговорить нормально. Все вместе.
— Дима, ты серьёзно? — Аня не поверила своим ушам. — Ты хочешь, чтобы мы разбирались втроём? При ней?
— А что тут такого? — Нина Петровна уже стояла в прихожей, но разуваться не спешила. — Я не враг. Я хочу, чтобы в вашей семье был мир.
— В нашей семье? — Аня встала. — Нина Петровна, вы в нашей семье гость. Гость, который приходит без приглашения, врывается в выходные и устраивает скандалы. Это не так работает.
— Аня, не надо, — устало сказал Дима.
— А что «не надо»? Ты видишь, что происходит? Твоя мама пришла к нам в девять вечера в воскресенье без звонка. Без предупреждения. И ты считаешь это нормальным?
— Она хотела как лучше.
— Лучше для кого? — Аня повысила голос. — Для неё? Для тебя? Для меня? Скажи мне, кому стало лучше от того, что она пришла?
Дима замолчал. Он мусолил крышку от бутылки, не глядя на жену.
Нина Петровна вздохнула, покачала головой и сказала тоном учительницы в детском саду:
— Какая же ты нервная, Аня. Тебе бы к психологу сходить. Или успокоительные попить. Я вот пила пустырник — помогло.
Аня почувствовала, как внутри поднимается волна тошноты. Не от отвращения — от бессилия. Она вдруг поняла, что спорить с этой женщиной невозможно. Потому что Нина Петровна не слышит. Она не хочет слышать. Она вообще не считает Аню равной себе. Для свекрови невестка — это приложение к сыну. Функция. Детородный орган. Человек, который должен молчать, готовить и не лезть.
— Знаешь что, — сказала Аня, обращаясь к Диме. — Я ухожу.
— Куда? — испугался он.
— К подруге. Или в гостиницу. Не важно. Мне нужно подышать.
— Аня, не уходи. Давай поговорим.
— Мы уже поговорили. Ты выбрал молчание. Это тоже выбор.
Она пошла в спальню, достала из шкафа сумку и начала кидать в неё вещи. Не много — смену белья, зарядку, паспорт. Деньги лежали в кошельке, пятнадцать тысяч, достаточно, чтобы снять комнату на пару дней.
Дима стоял в дверях спальни и смотрел. Он не мешал, но и не останавливал. Он просто стоял, как столб, и смотрел, как его жена собирает вещи.
— Ты же вернёшься? — спросил он тихо.
— Не знаю.
— Ань, ну хватит. Не драматизируй.
— Это я драматизирую? — она обернулась. — Дима, твоя мать сказала мне, что я временная. Ты слышал? Она назвала меня временной. А ты промолчал.
— Она не со зла.
— А с какой целью? С любовью?
Она застегнула сумку и вышла в прихожую. Нина Петровна уже сидела в своей куртке на пуфике и с интересом наблюдала за сборами. В её глазах не было ни капли вины. Только любопытство, как в кинотеатре.
— Уходишь, милая? — спросила она сладким голосом.
— Да, Нина Петровна. Ухожу.
— Ну уходи, уходи. Димочка, проводи её до лифта.
Аня натянула куртку, взяла сумку и вышла в подъезд. Дима вышел следом. Они стояли у лифта — он виноватый, она злая.
— Позвони мне завтра, — сказал он.
— Зачем?
— Чтобы сказать, что ты в порядке.
— А если я не в порядке?
Он не ответил. Лифт приехал. Аня зашла внутрь, нажала кнопку первого этажа. Двери закрылись, и она увидела лицо Димы в последний раз — растерянное, детское, беспомощное.
Она вышла из подъезда и закурила. Аня не курила уже два года — бросила, когда они поженились, потому что Дима попросил. Но сейчас она купила пачку в круглосуточном ларьке, достала сигарету, долго не могла прикурить — ветер задувал зажигалку. На третьей попытке получилось. Она затянулась, закашлялась и чуть не выронила сигарету.
«Временная», — повторила она про себя. — «Он даже не возразил».
Она поехала к Ольге — подруге ещё с института. Ольга жила на другом конце Москвы, в Химках, в своей однушке. Ехать было почти два часа, но Ане было всё равно. Ей нужно было не оставаться одной.
Ольга открыла дверь в пижаме с единорогами, с маской на лице и наушниками в ушах. Увидела Аню с сумкой, сняла наушники и сказала:
— Что, опять?
— Опять.
— Проходи. Рассказывай.
Они сидели на кухне до двух часов ночи. Аня рассказывала, плакала, снова рассказывала, пила чай, который давно остыл, и смотрела на свой телефон. Дима не звонил. Не написал. Ноль сообщений.
— Он не позвонит, — сказала Ольга. — Потому что он с мамой. Она ему сейчас внушает, что ты стерва и что он правильно сделал, что не встал на твою сторону.
— Я знаю.
— И ты всё равно вернёшься.
Аня подняла глаза.
— С чего ты взяла?
— Потому что ты всегда возвращаешься. В прошлый раз, когда он забыл про твой день рождения, ты вернулась. Когда он отдал маме твои золотые серьги, ты вернулась. Когда он не поехал с тобой на похороны бабушки, ты вернулась. Это бесконечный цикл.
Аня молчала. Потому что Ольга была права. Она действительно всегда возвращалась. Каждый раз думала: «В этот раз он поймёт». Каждый раз ошибалась.
— Не вернусь, — сказала Аня твёрдо. — Надоело.
— Увидим, — пожала плечами Ольга. — Спать давай. Завтра с утра решим, что делать.
Утром в понедельник Аня проснулась от звонка. Она потянулась к телефону, ожидая увидеть имя Димы. Но на экране было: «Нина Петровна».
Аня сбросила. Свекровь перезвонила тут же. Аня снова сбросила. Через минуту пришло смс: «Аня, возьми трубку. Нужно поговорить. Дело важное».
Аня не ответила.
Через пять минут ещё одно сообщение: «Ты ведёшь себя как ребёнок. Мы взрослые люди. Давай решим вопрос мирно».
Аня написала одно слово: «Что?»
Нина Петровна ответила: «Дима в больнице».
Сердце ухнуло куда-то вниз. Аня села на кровати, руки задрожали. Она забыла про ссору, забыла про обиду, забыла про всё — внутри включился только один инстинкт: муж в опасности.
Она набрала свекровь. Та взяла трубку после первого глотка.
— Что случилось? — спросила Аня хрипло.
— Давление у него скакануло, — спокойным голосом сказала свекровь. — Сердце прихватило. Скорая увезла ночью.
— В какую больницу?
— В тридцать первую. Но ты не торопись. Ему уже лучше. Врачи сказали, что от стресса. А кто ему стресс устроил? Ты.
Аня замерла.
— Я?
— А кто же? Ты ушла, он переживал, не спал всю ночь, а под утро сердце схватило. Так что если с ним что-то случится, это будет на твоей совести.
— Вы это серьёзно?
— Абсолютно. Ты, Анечка, должна понять: мужчина не может жить без женщины. А ты его бросила. Он остался один. Вот результат.
Аня хотела сказать что-то резкое, но не смогла. В голове была только одна картинка: Дима на больничной койке, бледный, с капельницей. И она виновата. Даже если это не так — чувство вины уже вползло в грудь, как холодная змея.
— Я приеду, — сказала она.
— Приезжай, конечно. Он будет рад. Только не скандаль, ладно? Он слабый сейчас.
Аня положила трубку и начала одеваться. Ольга спала в соседней комнате, Аня не стала её будить — написала записку на кухонном столе: «Уехала в больницу. Дима в тридцать первой. Позвоню».
Она поймала такси, полтора часа тряслась в пробках, купила по дороге апельсины и книжку — Дима любил детективы. В больнице её не пустили сразу: приёмные часы с двух до четырёх. Пришлось ждать в коридоре на пластиковых стульях, рядом с женщинами в халатах и стариками с клюшками.
В два часа она прошла в палату. Дима лежал на койке у окна, бледный, под капельницей. Рядом на стуле сидела Нина Петровна с вязанием. Увидев Аню, свекровь поджала губы, но промолчала.
— Привет, — тихо сказала Аня.
Дима открыл глаза. У него был мутный взгляд — то ли от лекарств, то ли от усталости.
— Ты пришла, — сказал он слабо.
— Я пришла.
Она поставила апельсины на тумбочку, книжку положила рядом.
— Как ты?
— Лучше. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Врач сказал, что это нервное. Переутомление.
— Переутомление от чего? От мамы? — не удержалась Аня.
Нина Петровна отложила вязание.
— Аня, я же просила не скандалить. Он больной.
— Я не скандалю. Я спросила.
— Не надо спрашивать такие вопросы, — свекровь говорила тихо, но весомо. — Ты довела сына до инфаркта. Сиди теперь и радуйся.
— Это не инфаркт, — возразил Дима. — Сказали, просто скачок давления.
— Всё равно из-за неё, — отрезала Нина Петровна.
Аня посмотрела на мужа. Он не защитил её. Снова. Он лежал, смотрел в потолок и молчал, позволяя матери говорить гадости. И Аня вдруг поняла, что этот сценарий будет повторяться всегда. Всегда. Пока она не сломается. Или пока не уйдёт.
— Дима, — сказала она. — Нам нужно поговорить. Без мамы.
— Я не уйду, — заявила свекровь. — Он мой сын.
— Тогда я уйду.
Аня встала. Дима дёрнулся, капельница качнулась.
— Не уходи. Пожалуйста.
— Тогда попроси маму выйти.
Наступила тишина. Нина Петровна сверлила сына взглядом. Дима переводил глаза с матери на жену и обратно. Он выглядел несчастным. По-настоящему несчастным — как заяц, за которым гонятся две собаки.
— Мам, выйди на пять минут, — сказал он наконец.
— Что?!
— Выйди, пожалуйста. Мы поговорим, и ты вернёшься.
Нина Петровна встала так резко, что стул упал. Она схватила сумку и вязание, вышла из палаты, но перед этим бросила Ане:
— Запомни. Это ты его угробишь. Не я.
Дверь хлопнула.
— Ну, — сказала Аня, садясь на освободившийся стул. — Говори.
— Что говорить?
— Выбери. Я или мама. Хватит играть в молчанку.
Дима вздохнул тяжело, с хрипом.
— Ань, ну как я могу выбирать? Это же мама. Она родила меня. Она меня кормила, поила, лечила, когда я болел.
— Я твоя жена. Я тоже тебя лечила, когда у тебя был грипп. Я тебя кормила. Я стирала твои носки. Я платила за коммуналку, когда у тебя не было денег. Это ничего не значит?
— Значит, — голос у него был тихий и усталый. — Всё значит. Но мама одна. Понимаешь? У неё никого нет. Только я.
— У неё есть подруги, соседки, клуб по интересам. Она ходит в театр, в кино, на выставки. Она не инвалид, Дима. Она просто не хочет отпускать тебя.
— Она боится, что я исчезну.
— А я не боюсь? — Аня почувствовала, как глаза начинают щипать. — Я каждый день боюсь, что ты выберешь не меня. И знаешь что? Ты каждый день выбираешь не меня.
Дима закрыл глаза. Капельница тихо капала, отсчитывая секунды.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Этого мало.
— Что ещё нужно?
— Действия. Простые вещи. График. Мы не можем жить в режиме «мама позвала — я побежал». Это не семья. Это кабала.
— Какой график?
— Очень простой. Помощь маме по вторникам и четвергам с шести до восьми вечера. Или с пяти до семи — как хочешь. Но не больше двух раз в неделю. И не в выходные. Выходные — мои.
Дима молчал. Он обдумывал. Аня видела, как шевелятся его губы — он проговаривал это про себя.
— Она не согласится, — сказал он наконец.
— Это не она соглашается. Это ты. Ты мужчина. Ты глава семьи. Ты принимаешь решение. Или ты не глава?
— Я глава.
— Тогда докажи.
Дима снова замолчал. Долго. Так долго, что Аня уже решила: он снова выберет маму. Но он вдруг кивнул.
— Хорошо. Я попробую.
— Не попробуй. Сделай.
— Сделаю.
Аня выдохнула. Не облегчённо — слишком много было сожжено за эти дни, чтобы радоваться. Но хотя бы маленькая победа. Хотя бы иллюзия, что её слышат.
В палату заглянула медсестра.
— Пять минут, и всё. Больному нужен покой.
Аня встала. Поцеловала Диму в лоб — сухой, горячий.
— Выздоравливай.
— Ты вернёшься домой? — спросил он.
— Когда выпишут тебя. Не раньше.
— Ань…
— Всё. Я ухожу. Позвони, когда скажут, что можно забирать.
Она вышла в коридор. Нина Петровна сидела на том же пластиковом стуле, где раньше сидела Аня. Увидев невестку, она поджала губы.
— Поговорили?
— Поговорили.
— И что решили?
— Решили, что вы будете видеть сына два раза в неделю по будням. Не чаще.
Нина Петровна сначала опешила. Потом её лицо пошло красными пятнами. Она встала, опираясь руками о колени, и посмотрела на Аню с таким выражением, будто перед ней была не человек, а мусор.
— Это ты решила, — сказала она не вопросом, а утверждением.
— Это мы решили.
— Посмотрим, — усмехнулась свекровь. — Посмотрим, Анечка, кто кого пересидит. Ты думаешь, ты умнее? Ты думаешь, ты сильнее? У меня есть то, о чём ты даже не догадываешься.
Аня похолодела.
— Что вы имеете в виду?
— А то и имею. Квартира, в которой вы живёте, — помнишь, кто её снимает? Я поручитель. А ещё у Димы есть доверенность на моё имя. На всякий случай. Так что если ты будешь рыпаться… — Нина Петровна не договорила, но её улыбка сказала всё.
Аня стояла в больничном коридоре и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Вы блефуете, — сказала она.
— Проверь, — ответила свекровь. — Только потом будет поздно.
И она ушла обратно в палату, оставив Аню одну в коридоре, среди запаха лекарств и чужой боли.
Аня достала телефон. Набрала Диму. Он не взял трубку.
«Скажи, это правда? Доверенность?» — написала она в мессенджер.
Ответ пришёл через пять минут. Одно слово.
«Да».
Аня не спала всю ночь.
Она вернулась к Ольге в Химки, закрылась в ванной и просидела там час, глядя на одну точку на кафельной плитке. Телефон лежал рядом. Она перечитывала сообщение Димы снова и снова. «Да». Одно слово. Одно слово разрушило всё, что она пыталась построить три года.
Ольга стучала в дверь.
— Ань, выходи. Ты меня пугаешь.
— Сейчас.
— Не сейчас. Выходи.
Аня открыла дверь. Ольга посмотрела на неё и ахнула. Лицо у Ани было белое, под глазами залегли тени, губы дрожали.
— Что случилось? — Ольга схватила её за плечи. — Дима умер?
— Хуже.
— Что может быть хуже?
— Он оформил на свою мать генеральную доверенность. На машину. И на мою банковскую ячейку.
Ольга отшатнулась.
— Какую ячейку? У тебя есть банковская ячейка?
— Да. Я копила на операцию матери. Двести тысяч. Два года копила. Двести тысяч лежат в банке, в индивидуальной банковской ячейке. Доступ только у меня и у Димы — мы оформляли совместный доступ, когда клали деньги. А теперь он дал доверенность своей маме. Это значит, она может прийти в банк, предъявить документы и забрать всё.
Ольга медленно села на край ванны.
— Ты уверена?
— Дима подтвердил. Словом «да».
— Может, он пошутил? Или прикалывается?
— Оля, он в больнице. У него давление. Он не прикалывается. Он реально оформил на неё доверенность. И я ничего не знала.
Ольга обняла её. Аня не плакала. Слёз не было. Внутри была пустота — такая глубокая, что даже боль куда-то исчезла.
— Что ты будешь делать? — спросила Ольга.
— Не знаю. Завтра поеду в банк. Узнаю, можно ли что-то сделать.
— А с Димой?
— А что Дима? Он в больнице, с мамочкой. Она его даже к смерти не подпустит.
На следующее утро Аня встала в семь. Она не завтракала, только выпила чашку чёрного кофе — горького, как её настроение. Ольга спала, Аня не стала её будить. Написала записку: «Уехала в банк. Позвоню».
Банк открывался в девять. Аня приехала к без пятнадцати, стояла у дверей, переминаясь с ноги на ногу. Охранник в форме посмотрел на неё с подозрением, но ничего не сказал.
Ровно в девять она зашла. Взяла талон. Села в очередь. Ждала сорок минут — в банке было много пенсионеров, они долго разговаривали с операционистами, обсуждали проценты и вклады.
Наконец её номер высветился на табло. Она подошла к окошку номер три. За стеклом сидела молодая девушка с идеальным маникюром и уставшей улыбкой.
— Здравствуйте, чем могу помочь?
— У меня есть индивидуальная банковская ячейка. Я хочу уточнить, кто имеет к ней доступ.
— Ваш паспорт, пожалуйста.
Аня протянула паспорт. Девушка что-то вбила в компьютер, долго смотрела в монитор, потом подняла глаза.
— Доступ имеете вы, а также ваш муж — Дмитрий Владимирович. По доверенности от двадцатого числа прошлого месяца доступ также имеет Нина Петровна.
Аня почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Эта доверенность — генеральная?
— Да, генеральная доверенность. Она даёт право на управление имуществом, включая банковскую ячейку и совместно нажитое движимое имущество — автомобиль, бытовую технику, ценные бумаги.
— А я могу её отозвать?
— Вы? Нет. Только тот, кто её выдал. То есть ваш муж.
— А если он не захочет её отзывать?
Девушка развела руками.
— Тогда доверенность действительна до указанного срока. В данном случае — три года.
Аня вышла из банка на ватных ногах. Она села на скамейку у входа и долго смотрела на проезжую часть. Машины ехали, люди шли, жизнь продолжалась. А у неё внутри всё рухнуло.
Двести тысяч. Операция матери. Мать Ани жила в Твери, у неё был больной тазобедренный сустав, врачи сказали, что без операции она через год перестанет ходить. Аня копила два года. Отказывала себе в новой одежде, в кафе, в отпуске. Дима знал. Дима обещал помочь. А вместо помощи оформил доверенность на мать.
Она достала телефон. Набрала Диму. Трубку взяла Нина Петровна.
— Слушаю.
— Дайте Диму.
— Он спит. Ему нужен покой.
— Мне нужно с ним поговорить. Сейчас.
— Анечка, ты же не врач. Ты ему не поможешь. Приезжай вечером, в приёмные часы.
— Нина Петровна, я знаю про доверенность. Я была в банке.
В трубке повисла тишина. Потом свекровь засмеялась — негромко, сыто, как кошка, которая наелась сметаны.
— А ты быстрая. Молодец. Ну и что ты теперь будешь делать?
— Верните доверенность.
— Деточка, так не работает. Доверенность у меня. Документы у меня. Ключи от машины у меня. Я теперь полноправный управляющий. Так что если ты будешь хорошей девочкой, может быть, я разрешу вам пользоваться машиной.
— Вы не имеете права. Это наше совместное имущество.
— Имею. Потому что Дима добровольно всё подписал. Сам. Своей рукой. Без принуждения. Ты поняла? Без принуждения. В трезвом уме и твёрдой памяти. Так что иди в суд, если смелая. Только учти: адвокаты дорогие, а у тебя ни кола ни двора.
Аня сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев.
— Вы ничего не заберёте.
— Посмотрим, — сказала свекровь и положила трубку.
В этот же день Аня поехала в больницу. Она не стала ждать приёмных часов — просто зашла через центральный вход, сказала, что она жена, и прошла в палату.
Дима сидел на кровати, пил кефир из стакана. Увидел Аню и поперхнулся.
— Ты чего так рано?
— Я была в банке, Дима.
Он опустил стакан. Побледнел.
— Зачем?
— Узнать про доверенность. Ту самую, которую ты оформил на мать. За моей спиной.
Дима молчал. Смотрел в окно. Аня села на стул, который стоял у кровати.
— Ты не хочешь мне ничего объяснить?
— А что объяснять? — голос у него был глухой, безжизненный. — Мама попросила. Сказала, что на всякий случай. Чтобы, если со мной что-то случится, она могла помочь.
— Если с тобой что-то случится, я твоя жена. Я имею право решать. А не твоя мать.
— Она боится, что ты меня бросишь и оставишь без ничего.
— Я? — Аня не поверила своим ушам. — Дима, это я боюсь, что ты меня бросишь. Ты оформил на мать доступ к моим деньгам. Которые я копила на операцию моей матери. Ты понимаешь, что это такое?
— Она не тронет.
— Откуда ты знаешь?
— Она обещала.
— Обещала? — Аня засмеялась, но смех вышел истерическим. — Твоя мать обещала? Та самая мать, которая назвала меня временной? Которая приходит без звонка? Которая вчера угрожала мне квартирой?
— Она не угрожала.
— Угрожала. Сказала: «Если будешь рыпаться, пожалеешь». Это угроза, Дима. Юридически это угроза.
Дима закрыл лицо руками.
— Что ты хочешь от меня?
— Хочу, чтобы ты отозвал доверенность. Прямо сейчас. Сегодня.
— Я не могу. Я в больнице.
— В больнице есть нотариус. Или можно вызвать на дом. Я узнавала.
Дима убрал руки от лица. Посмотрел на Аню. В его глазах была тоска — такая глубокая, что Ане на секунду стало его жалко. Но жалость прошла быстро.
— Ты не отзовёшь, да? — спросила она.
— Ань, если я отзову, мама обидится. Она не поймёт. Она решит, что ты меня настроила.
— Я тебя и настроила. Потому что это правильно.
— Для кого правильно?
— Для нас.
Дима покачал головой.
— Ты не понимаешь. Она одна. У неё никого нет.
— Это неправда. У неё есть ты. И она тебя никогда не отпустит. Никогда. Даже если я рожу тебе детей, она будет лезть в нашу жизнь. Она уже лезет. Ты просто не видишь.
Дима молчал. Аня встала.
— Я даю тебе три дня. Либо ты отзываешь доверенность, либо я подаю на развод.
— Ты не подашь.
— Подам.
— Аня, не блефуй.
— Проверь.
Она вышла из палаты. В коридоре стояла Нина Петровна — видимо, подслушивала. На её лице застыло выражение торжества.
— Развод, говоришь?
— Да.
— Ну давай, давай. Разводись. Только ничего не получишь. Машина по доверенности у меня, ячейка у меня. Квартиру вы снимаете, так что делить нечего. Уходи с тем, с чем пришла.
— У меня есть ещё кое-что, — тихо сказала Аня. — У меня есть универсальный доступ к телефону Димы. Я могу восстановить всю переписку. И тогда будет видно, кто кого на что уговаривал.
Нина Петровна побледнела.
— Ты не посмеешь.
— Проверьте.
Аня развернулась и пошла к выходу. Она шла быстро, чеканя шаг, хотя внутри всё дрожало. Она не знала, можно ли восстановить переписку. Не знала, есть ли там что-то компрометирующее. Но свекровь испугалась. А это было главное.
В тот же вечер Аня нашла в интернете юриста по семейным делам. Звали его Андрей Викторович, сорок пять лет, лысый, в очках, с голосом уставшего человека. Он принял её в маленьком офисе на окраине Москвы, заваленном папками.
— Рассказывайте, — сказал он, открывая блокнот.
Аня рассказала всё. Про свекровь. Про доверенность. Про банковскую ячейку. Про машину. Про угрозы. Про то, что Дима подписал документы втайне от неё, хотя они находятся в браке.
Андрей Викторович слушал, кивал, иногда что-то записывал. Когда Аня закончила, он отложил ручку.
— Плохие новости и хорошие. Плохие: доверенность оформлена законно. Если муж подписал её добровольно, оспорить сложно. Но есть нюанс.
— Какой?
— Статья 179 Гражданского кодекса. Недействительность сделки, совершённой под влиянием обмана, насилия или угрозы. Если вы докажете, что свекровь оказывала на мужа психологическое давление, доверенность можно признать недействительной.
— А это реально?
— Реально. Но нужны доказательства. Свидетели, аудиозаписи, переписка. Ещё лучше — если муж сам признается, что подписал под давлением.
— Он не признается. Он маменькин сын.
— Тогда другой путь. Вы подаёте на раздел имущества. Машина куплена в браке — значит, это совместная собственность. Доверенность не отменяет этого факта. Вы имеете право на половину. Даже если свекровь пользуется машиной, она не может её продать без вашего согласия.
— А деньги? Двести тысяч?
— Деньги сложнее. Если они лежат в индивидуальной ячейке, но доступ есть у мужа, это тоже совместное имущество. Но если свекровь их снимет, придётся доказывать, что это ваши личные сбережения. Есть чеки? Квитанции? Выписки со счетов, откуда вы переводили деньги?
— Я копила наличными. С зарплаты. Снимала по десять-пятнадцать тысяч в месяц.
Андрей Викторович покачал головой.
— Плохо. Наличные доказать сложно. Если свекровь скажет, что это её деньги или подарок от сына, суд может поверить ей.
— То есть я могу потерять всё?
— Можете. Но не факт. Нужно действовать быстро. Первое: напишите заявление в полицию о том, что ваши деньги могут быть похищены. Не факт, что возбудят дело, но будет официальный документ. Второе: подайте иск о запрете распоряжения общим имуществом до развода. Третье: найдите свидетелей, которые подтвердят, что вы копили на операцию.
— У меня есть мама. Она знает.
— Мама — заинтересованное лицо. Суд может не принять. Нужны независимые свидетели. Подруги, коллеги.
— Ольга. Моя подруга. Она знает. И ещё коллега с работы, я ей рассказывала.
— Хорошо. Это уже что-то.
Аня вышла от юриста затемно. На улице моросил дождь, холодный, осенний. Она подняла воротник куртки и пошла к метро.
Телефон завибрировал. Сообщение от Димы: «Мама сказала, что ты угрожала ей полицией. Это правда?»
Аня ответила: «Правда. И это не угроза. Я подам заявление, если ты не отзовёшь доверенность».
Дима: «Ты сошла с ума. Она моя мать».
Аня: «А я твоя жена. Но ты об этом забыл».
Дима: «Не шантажируй меня».
Аня: «Это не шантаж. Это защита. Ты предал меня, Дима. Ты выбрал её. Теперь живи с этим».
Она убрала телефон в карман и пошла дальше. Дождь усиливался. В голове крутились слова юриста: «Действовать быстро». Она решила: завтра же напишет заявление в полицию.
На следующее утро Аня поехала в отдел полиции по месту регистрации свекрови. Она специально выбрала этот район — хотела, чтобы участковый знал Нину Петровну. Может быть, уже были жалобы от соседей.
В отделе пахло хлоркой и старыми документами. Аню принял капитан полиции с уставшим лицом и мешками под глазами. Он выслушал её, полистал заявление, которое она написала дома.
— То есть вы хотите заявить о возможном хищении?
— Да. Мои деньги лежат в банковской ячейке. Доступ есть у свекрови. Она угрожала их забрать.
— Угрожала? Словами? Есть свидетели?
— Есть подруга. Я ей рассказывала.
— Подруга не слышала угрозу лично?
— Нет.
Капитан вздохнул.
— Гражданка, я вас понимаю. Но угроза словами без свидетелей — это мало. Плюс у свекрови есть законная доверенность. Если она заберёт деньги, это не будет считаться кражей. Потому что она действует по доверенности.
— Но деньги мои! Я их копила!
— Это вы докажете в суде. А полиция здесь бессильна, если нет состава преступления. Напишите заявление, я его зарегистрирую. Но шансов мало.
Аня написала заявление. Вышла из участка с бумажкой-уведомлением в руках. Она чувствовала себя мыльным пузырьком, который вот-вот лопнет.
Она набрала Ольгу.
— Оля, помоги. Мне нужен доступ в квартиру. Пока Дима в больнице, пока свекровь не там. Я должна найти документы.
— Ты хочешь туда залезть? Это незаконно.
— Я хочу забрать свои вещи. И заодно поискать доказательства.
— Аня, ты в своём уме? Если свекровь узнает, она заявит на тебя.
— Пусть заявляет. Мне терять нечего.
Ольга помолчала.
— Ладно. Я с тобой. Но на всякий случай включи запись на телефоне.
В тот же вечер они поехали в квартиру. Аня открыла дверь своим ключом. Внутри было тихо. Дима в больнице, Нина Петровна, скорее всего, у себя.
Аня прошла в спальню. Начала методично перебирать ящики письменного стола. Паспорт мужа лежал на видном месте. Рядом — копия доверенности. Аня сфотографировала её на телефон.
Потом она нашла папку с документами. В ней лежали чеки, договоры, старые квитанции. И вдруг — конверт. В конверте была ещё одна доверенность. На этот раз на квартиру свекрови. Оказывается, Нина Петровна переписала свою квартиру на Диму год назад. Но с условием, что она имеет право пожизненного проживания. А Дима, в свою очередь, оформил на мать доверенность на управление всеми своими активами, включая квартиру.
— Это что? — спросила Ольга, заглядывая через плечо.
— Это ловушка, — тихо сказала Аня. — Она переписала на него квартиру, а он оформил на неё генеральную доверенность. Получается, квартира формально его, но фактически она всем управляет. Она может её продать, сдать, заложить — и Дима ничего не сможет сделать.
— Но это же бред. Зачем?
— Чтобы он был привязан к ней. Если он откажется от доверенности, она выгонит его из квартиры. Скажет: это моё, я передумала.
— А может она так сделать?
— Юрист говорил, что если дарение оформлено, то назад не забрать. Но она может создать такие условия, что Дима сам уйдёт.
Ольга покачала головой.
— Больная семейка.
Аня спрятала документы обратно. Но перед этим сфотографировала всё — каждую страницу, каждый договор.
— Зачем тебе это? — спросила Ольга.
— Для суда. Если дойдёт до развода, я покажу, что свекровь систематически нарушала мои права. И что Дима действовал не самостоятельно, а под её влиянием.
— Ты серьёзно решила разводиться?
— Я решила защищать себя.
В этот момент входная дверь открылась.
Аня и Ольга замерли. Из коридора послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Женские.
— Димочка, ты дома? — пропела Нина Петровна. — Я тебе супчик принесла. Ах, я забыла, ты же в больнице. Глупая я, старая.
Она вошла в спальню. Увидела Аню и Ольгу. Увидела разобранные ящики. Увидела телефон в руках Ани.
На секунду её лицо перекосилось от ярости. Но ярость быстро сменилась ледяной усмешкой.
— А вот и воришки, — сказала она спокойно. — Что, не ждали?
— Мы не воры, — ответила Аня. — Я забрала свои вещи.
— Свои вещи? — Нина Петровна оглядела комнату. — А документы мои — это тоже твои вещи?
— Я ничего не брала. Я смотрела.
— Смотрела? А разрешение у кого? Это частная собственность.
— Я прописана здесь. Я имею право находиться в своей квартире.
— Своей? — свекровь засмеялась. — Деточка, это квартира моего сына. А он временно дал тебе право жить. Но я здесь хозяйка.
Аня достала телефон и включила запись.
— Повторите, пожалуйста, что вы сказали.
Нина Петровна заметила телефон и резко замолчала. Она посмотрела на Аню, потом на Ольгу.
— Вы уйдёте по-хорошему или вызвать полицию?
— Вызывайте, — сказала Аня. — Я сама хочу поговорить с участковым. У меня есть копия доверенности, которую вы оформили на себя. И есть подозрение, что вы получили её путём шантажа.
— Шантажа? Это ты меня шантажируешь.
— Нет, это я защищаюсь.
Свекровь достала свой телефон. Но звонить не стала. Просто стояла и смотрела на Аню с ненавистью.
— Ты пожалеешь, — сказала она тихо. — Очень пожалеешь.
— Возможно, — ответила Аня. — Но вы тоже.
Она взяла Ольгу за руку и вышла из квартиры. В лифте у неё дрожали колени. Ольга молчала, только сжимала её ладонь.
— Ты крутая, — сказала Ольга, когда они вышли на улицу. — Я бы на твоём месте разревелась.
— Я внутри вся реву, — ответила Аня. — Просто снаружи не видно.
Она достала телефон. Нашла контакт Андрея Викторовича. Написала: «У меня есть копия доверенности и фотографии документов. Ещё аудиозапись угроз. Встретимся завтра?»
Юрист ответил через минуту: «В 10 утра. Приходите. Начинаем готовить иск».
Аня посмотрела на тёмное небо. Дождь кончился. Где-то далеко, за облаками, проглядывала луна — бледная, одинокая, похожая на неё саму.
— Я выиграю, — сказала она себе. — Я обязана выиграть.
Ольга обняла её.
— Выиграешь. А я буду рядом.
Утро началось с того, что Аня проснулась от собственного крика.
Ей приснилось, что она стоит в пустой комнате, а стены медленно съезжаются, и она не может пошевелиться. Нина Петровна стояла за стеклянной дверью и улыбалась, держа в руках пачку денег. Аня хотела закричать, но голоса не было.
Она села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Рядом на диване спала Ольга — укрывшись пледом с головой, только макушка торчала. В комнате было холодно, батареи ещё не включили, хотя на улице стоял октябрь.
Аня посмотрела на телефон. Шесть утра. Ни одного сообщения от Димы. Она написала ему вчера вечером: «Ты решил что-нибудь?» Он прочитал в два часа ночи, но не ответил. Просто прочитал. Серая галочка, потом две синие. И тишина.
Она встала, налила себе стакан воды из кухонного фильтра, выпила залпом. Вода была холодной, горло сжалось. Она посмотрела на себя в зеркало — бледная, с синяками под глазами, с потрескавшимися губами. За три недели ссор она похудела на пять килограммов. Джинсы висели мешком.
— Ты себя погубишь, — сказала Ольга, появляясь в дверях кухни. Она была заспанная, с растрёпанными волосами, но глаза уже включились — цепкие, оценивающие.
— Не погублю.
— Погубишь. Ты не ешь, не спишь, только и делаешь, что смотришь в телефон. Скажи честно, ты ведь до сих пор надеешься, что он одумается?
Аня промолчала.
— Ань, я тебя люблю, но ты себя обманываешь. Он уже сделал выбор. Он выбрал маму. Он просто не говорит тебе этого в лицо, потому что трус.
— Он не трус.
— А кто? Он лежит в больнице, мать кормит его с ложечки, а ты тут мучаешься. Где он? Почему он не звонит? Почему не пишет? Потому что мама сказала: «Не смей с ней разговаривать, она плохая». И он послушал. Как всегда.
Аня поставила стакан в раковину. Звякнуло стекло.
— Сегодня еду к нему. Скажу всё в лицо.
— Скажи. Только возьми меня с собой. Чтобы свидетель был.
— Зачем?
— Чтобы твоя свекровь не врала потом, что ты кричала, угрожала или ещё что. Я буду записывать на телефон.
Аня хотела возразить, но передумала. Ольга была права. Нина Петровна могла вывернуть любую ситуацию так, как выгодно ей. Свидетель не помешает.
В больницу они поехали вместе. По дороге Аня купила цветы — пять гербер, жёлтых, ярких. Не розы, не лилии, не гладиолусы, которые любила Нина Петровна. Герберы были для Димы. Он когда-то сказал, что герберы похожи на солнце.
В приёмные часы коридор был забит посетителями. Аня протиснулась к палате, толкнула дверь. Дима сидел на кровати в той же позе, что и в прошлый раз — сгорбленный, бледный, с капельницей в руке. Рядом на стуле сидела Нина Петровна. Увидев Аню и Ольгу, свекровь скривилась, как от зубной боли.
— О, пришли. Свидетельницу прихватили? Боитесь, что я вас укушу?
— Здравствуйте, Нина Петровна, — вежливо сказала Ольга. — Я просто поддержать подругу.
— Подруга — это хорошо. Только чужие люди в палате больного не нужны.
— Ольга не чужая. Это моя сестра, — сказала Аня.
Нина Петровна уставилась на неё.
— Сестра? Раньше ты говорила, что она подруга.
— Двоюродная сестра. По отцу.
— Ах, по отцу. — Свекровь скрестила руки на груди. — Ну-ну.
Аня поставила герберы на тумбочку. Дима скользнул по цветам взглядом, но ничего не сказал. Он выглядел ужасно — глаза запали, на скулах выступили жёлтые пятна, губы обветрены. Врач вчера сказал, что его выписывают послезавтра, но Аня сомневалась, что он готов выходить. Не физически — морально.
— Дима, нам нужно поговорить, — сказала Аня.
— Мы уже всё сказали, — вмешалась свекровь.
— Я не с вами разговариваю.
— Он мой сын. Всё, что вы говорите, я имею право слышать.
— Юридически нет, — спокойно ответила Ольга. — Он совершеннолетний. Он может сам решать, кто при нём находится.
Нина Петровна вспыхнула.
— Ты кто такая, чтобы меня учить?
— Я говорю факты.
— Девочки, хватит, — устало сказал Дима. — Мам, выйди, пожалуйста.
Нина Петровна не двинулась.
— Я сказал, выйди, — повторил Дима, и в его голосе впервые за долгое время появилась твёрдость.
Свекровь поджала губы, медленно встала, взяла свою сумку. На пороге она обернулась.
— Если она доведёт тебя до инфаркта, я никогда себе этого не прощу.
Она вышла. Дверь закрылась.
Ольга достала телефон, включила диктофон и положила на подоконник.
— Я для протокола, — сказала она. — Вы не стесняйтесь.
Аня села на стул, который освободила свекровь. Ольга встала у окна, скрестив руки на груди.
— Дим, я пришла не ругаться, — начала Аня. — Я пришла спросить. Ты отзовёшь доверенность или нет?
Дима смотрел в стену.
— Ань, я не могу.
— Не можешь или не хочешь?
— Она обидится.
— А я, значит, не обижусь? Я уже обиделась. Я обиделась три года назад, когда ты в первый раз ушёл от меня к маме в выходной. Я обижалась каждый раз, когда ты ставил её интересы выше моих. Я обижаюсь сейчас, когда ты лежишь здесь и боишься огорчить маму, хотя она чуть не уничтожила нашу семью.
— Она не хотела.
— А что она хотела? Чтобы я ушла? Чтобы ты остался с ней навсегда? Так она этого добилась.
Дима закрыл глаза.
— Ты не понимаешь. Она одна. У неё нет мужа, нет работы, нет друзей.
— Это её выбор. Она могла найти друзей, хобби, работу. Она не искала. Она выбрала сидеть дома и контролировать тебя. И ты позволил.
— Что ты предлагаешь? Бросить её?
— Я предлагаю тебе стать мужчиной. Установить границы. Ты боишься её обидеть, но не боишься потерять меня. Это всё объясняет.
Дима открыл глаза. В них стояли слёзы.
— Я тебя не хочу терять.
— Тогда действуй.
— Что я должен сделать?
— Позвони нотариусу. Отмени доверенность. Забери у матери ключи от машины. И скажи ей, что отныне помощь — по графику. Два раза в неделю по будням. Без выходных. Без звонков в девять утра. Без вторжений в квартиру.
— Она не согласится.
— Это не ей решать. Это тебе решать.
Дима молчал долго. Так долго, что Аня услышала, как за стеной кто-то закашлялся — сухо, надрывно. Где-то вдалеке зазвенела посуда. Ольга переступила с ноги на ногу.
— Я попробую, — сказал Дима наконец.
— Не «попробую». Сделай.
— Хорошо. Сделаю.
Аня выдохнула. Не облегчённо — слишком много было сломано. Но хотя бы маленький шаг.
— Когда? — спросила она.
— Сегодня. Я позвоню нотариусу.
— Ты в больнице. Как ты позвонишь?
— У меня есть телефон. Нотариус может приехать. Я слышал, такое бывает.
— Я сама найду нотариуса, — сказала Аня. — И привезу его завтра.
Дима кивнул.
Ольга выключила диктофон.
— Всё, я записала. На всякий случай.
— Зачем? — спросил Дима.
— Чтобы если вы передумаете, у Ани были доказательства.
— Доказательства чего?
— Что вы обещали отозвать доверенность.
Дима посмотрел на Ольгу с недоумением, но спорить не стал.
В дверь постучали. Вошла медсестра.
— Мужчина, у вас давление подскочило. Вам нужен покой. Посетители, выйдите, пожалуйста.
Аня встала. Поцеловала Диму в щёку — сухую, горячую.
— Завтра я привезу нотариуса.
— Хорошо.
Она вышла. В коридоре сидела Нина Петровна. Она не смотрела на Аню, но Аня чувствовала на себе её взгляд — тяжёлый, прожигающий.
— Что, навоевалась? — спросила свекровь.
— Война только начинается, — ответила Аня.
Она пошла к выходу. Ольга догнала её уже на улице.
— Ты правда веришь, что он отзовёт доверенность?
— Нет, — честно сказала Аня. — Но я хочу дать ему последний шанс.
— А если не отзовёт?
— Тогда подам на развод.
— И что ты получишь?
— Свободу.
На следующий день Аня нашла нотариуса. Пожилого мужчину с добрым лицом и толстыми пальцами. Он согласился приехать в больницу за пять тысяч рублей — деньги на дорогу и время.
Они приехали втроём: Аня, нотариус и Ольга. В палате их уже ждали. Дима сидел на кровати, рядом стояла Нина Петровна. Она не уходила на этот раз. Стояла, скрестив руки, и смотрела на нотариуса как на врага.
— Здравствуйте, — сказал нотариус. — Кто здесь Дмитрий Владимирович?
— Я, — тихо сказал Дима.
— Я приехал по просьбе вашей супруги. Вы хотите отозвать доверенность, выданную на имя Нины Петровны?
— Да.
— Это ваше добровольное решение?
— Да.
— Вы находитесь в ясном уме и твёрдой памяти? Лекарства не влияют на ваше восприятие?
— Нет.
Нина Петровна шагнула вперёд.
— Он не в себе. У него давление, ему колют успокоительное. Он не понимает, что делает.
Нотариус повернулся к ней.
— Вы кто?
— Я мать.
— Мать, выйдите, пожалуйста. Это разговор между мной и вашим сыном.
— Я не выйду.
— Тогда я не могу проводить процедуру. Присутствие посторонних, оказывающих давление, — основание для отказа.
Аня посмотрела на свекровь.
— Выйдите, Нина Петровна.
— Не смей мне указывать.
— Выйдите, — повторил Дима.
Голос у него был слабый, но твёрдый. Нина Петровна посмотрела на сына. В её глазах плескалась такая смесь обиды, злости и страха, что Ане на секунду стало её жалко. Но жалость прошла быстро.
Свекровь вышла. Но не ушла — осталась за дверью, подслушивать.
Нотариус разложил бумаги.
— Дмитрий Владимирович, отзыв доверенности — это юридически значимое действие. Вы подтверждаете, что действуете без принуждения?
— Подтверждаю.
— Тогда подпишите здесь, здесь и здесь.
Дима взял ручку. Рука дрожала. Он подписал первый документ, второй, третий. Нотариус поставил печати, подписи, сверил паспорт.
— Всё, — сказал он. — Доверенность отозвана. Я отправлю уведомление в реестр. С завтрашнего дня Нина Петровна не имеет права распоряжаться вашим имуществом.
Аня выдохнула. Впервые за много дней она почувствовала, что может дышать.
— Спасибо, — сказала она нотариусу.
— Обращайтесь.
Он собрал документы, попрощался и вышел. В коридоре раздался его голос: «Женщина, вы мне мешаете». Потом хлопнула дверь.
Аня подошла к Диме, взяла его за руку.
— Спасибо, — повторила она.
— Я люблю тебя, — ответил он. — Я не хотел тебя терять.
— Теперь всё будет по-другому?
— Всё будет по-другому.
Она хотела верить. Очень хотела.
Но уже через час, когда они с Ольгой вышли из больницы, пришло сообщение от Димы: «Мама в истерике. Она говорит, что ты её обокрала. Что ты украла у неё сына и деньги. Она хочет подать на тебя в суд».
Аня прочитала и убрала телефон.
— Что там? — спросила Ольга.
— Ничего нового. Опять истерика.
— Он на твоей стороне?
— Не знаю. Он подписал документы. Но он всё ещё её слушает.
— Это как наркотик. Трудно бросить.
— Я знаю.
Они поехали в банк. Аня хотела проверить, целы ли деньги. В отделении та же девушка-операционист посмотрела в компьютер и сказала:
— Доступ к ячейке имеют только вы и ваш муж. Нина Петровна исключена из реестра.
— А снятия были? За последние дни?
— Дайте посмотрю.
Она что-то пощёлкала мышкой. Нахмурилась.
— Было снятие. Позавчера. Пятьдесят тысяч рублей.
Аня почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Кто снял?
— По доверенности. Нина Петровна.
— Но доверенность была отозвана только сегодня.
— Да. А снятие было позавчера. Законно.
— То есть она уже забрала пятьдесят тысяч?
— Да. Осталось сто пятьдесят.
Аня схватилась за стойку.
— Она не имела права. Это мои деньги.
— Юридически — совместное имущество супругов, если не доказано иное. Но ваша свекровь действовала по доверенности. Формально — законно.
— Можно вернуть?
— Только через суд. Если докажете, что деньги были вашими личными сбережениями и что свекровь знала об этом.
Аня вышла из банка. Села на скамейку. Ольга села рядом.
— Пятьдесят тысяч, — прошептала Аня. — Она украла пятьдесят тысяч.
— Украла.
— За день до того, как Дима отозвал доверенность. Она знала. Она чувствовала, что я иду к нотариусу. Поэтому и забрала.
— Всё возможно.
— Что мне делать?
— Звони юристу.
Аня набрала Андрея Викторовича. Тот ответил сразу.
— Слушаю.
— Она сняла пятьдесят тысяч. Позавчера.
— Уже? Быстро.
— Что мне делать?
— Есть два варианта. Первый: подать на неё в суд о возмещении ущерба. Второй: договориться миром. Но судя по тому, что вы рассказываете, миром не получится.
— Я хочу в суд.
— Тогда собирайте доказательства. Выписки из банка, доверенность, подтверждение, что деньги копили вы. Свидетели.
— У меня есть свидетель. Подруга.
— Хорошо. Я готовлю иск. Но предупреждаю: процесс долгий. Полгода, может, год.
— Мне всё равно. Пусть знает, что я не сдамся.
Вечером того же дня Аня вернулась в квартиру. Дима ещё был в больнице, но ключи у неё были. Она хотела забрать оставшиеся вещи — фотографии, документы, немного одежды.
Квартира была пустой. Не в смысле мебели — в смысле атмосферы. Холодной, чужой. Аня прошла в спальню, открыла шкаф. Её вещи висели на своих местах, но что-то изменилось. Она не сразу поняла, что именно. Потом увидела: пропали её золотые серьги. Те самые, которые подарила бабушка. Серьги с маленькими рубинами, не дорогие, но памятные.
Она обыскала всю комнату. Серёг не было.
Она позвонила Диме.
— Дим, где мои серьги? Золотые, с рубинами.
— Какие серьги?
— Те, что бабушка подарила. Они лежали в шкатулке на полке.
— Я не знаю. Может, ты их куда-то убрала?
— Я ничего не убирала. Здесь была твоя мать. Она приходила без меня.
— Аня, не начинай.
— Она украла мои серьги. Как пятьдесят тысяч.
— Она не воровка.
— Она уже украла пятьдесят тысяч. Факт. Банк подтвердил. Так что не говори мне, что она не воровка.
Дима молчал.
— Ты ей позвонишь? Спросишь про серьги? — спросила Аня.
— Позвоню.
— Не верю.
— Ань, я правда позвоню.
— Звони сейчас. При мне.
Аня не сбрасывала. Она слышала, как Дима набирает номер. Гудки. Потом голос Нины Петровны — бодрый, весёлый, как будто ничего не случилось.
— Сыночек, как ты?
— Мам, у Ани пропали серьги. Золотые. Ты не видела?
— Какие серьги? Ах, эти. Да, я их взяла. На время. Чтобы она не потеряла.
— Верни, пожалуйста.
— Конечно, верну. Когда она извинится за то, что настроила тебя против меня.
— Мам, это нечестно.
— Это честно, сынок. Она хотела отобрать у меня доверенность. Я забрала серьги. Теперь мы квиты.
Аня слышала каждое слово. Она закрыла глаза.
— Дим, — сказала она. — Скажи ей, чтобы вернула. Иначе я пишу заявление в полицию. Кража — это статья.
— Аня, не надо.
— Пусть подаёт, — крикнула свекровь в трубку. — Посмотрим, кто в тюрьму сядет. Ты, Анечка, забыла, что я знаю про тебя кое-что.
— Что именно? — спросила Аня.
— Про то, как ты на работе деньги воровала. Я всё знаю.
Аня опешила.
— Я никогда не воровала.
— А кто брал из кассы? Помнишь, в прошлом году? Твоя начальница рассказывала Диме. Неустойка была. Ты хотела уйти, но она тебя прикрыла.
— Это ложь. Я не брала. Та недостача была из-за ошибки в программе, и я её покрыла из своих денег.
— Так ты и скажешь в суде. А я скажу по-другому.
Дима вдруг закричал:
— Мам, хватит! Прекрати!
В трубке повисла тишина.
— Что значит «хватит»? — спросила свекровь ледяным голосом.
— Хватит врать. Хватит угрожать. Хватит воровать. Я больше не хочу этого слышать.
— Ты на кого кричишь? Я тебя родила!
— Я тебя больше не слушаю. Верни серьги. Верни деньги. И не звони мне до тех пор, пока не извинишься перед Аней.
— Ты меня бросаешь? — голос свекрови дрогнул. Впервые за всё время Аня услышала в нём не злость, а страх.
— Я выбираю жену, — сказал Дима. — Прости. Я должен был сделать это раньше.
Он положил трубку.
Аня стояла посреди пустой квартиры с телефоном в руке. Она не знала, плакать ей или смеяться.
— Дим, — позвала она. — Ты здесь?
— Я здесь. Не уходи.
— Я не ухожу.
Она села на кровать. В голове крутились обрывки разговоров, угроз, обещаний.
— Дим, ты правда готов? — спросила она.
— Я устал, Аня. Устал быть между двух огней. Я люблю маму. Но я люблю и тебя. И я понял, что если сейчас её выберу, то потеряю всё. Не только тебя. Себя потеряю.
— Не обещай того, что не сможешь выполнить.
— Не буду обещать. Я сделаю.
На следующий день Диму выписали. Аня встретила его у ворот больницы. Он вышел с маленьким пакетом в руках, бледный, но с ясными глазами. Нины Петровны рядом не было — она не пришла.
— Ты как? — спросила Аня.
— Жить буду.
Они поехали домой. В квартире пахло запустением. Аня открыла окна. Дима прошёл на кухню, сел на табуретку.
— Я поговорил с мамой утром, — сказал он. — Она плакала. Говорила, что я предатель.
— А ты что?
— Сказал, что люблю её. Но больше не позволю ей управлять моей жизнью.
— И она?
— Она положила трубку.
Аня подошла к нему, обняла. Он уткнулся лицом ей в плечо и заплакал — тихо, по-детски, всхлипывая.
— Я боюсь, — сказал он. — Боюсь, что не выдержу. Что она найдёт способ вернуть всё назад.
— Мы выдержим. Вместе.
— Ты не уйдёшь?
— Не уйду.
Она сказала это. И в тот момент сама в это верила.
Но через три дня всё рухнуло.
Аня вернулась с работы. Дима сидел на кухне с телефоном. Лицо у него было белое, как бумага.
— Что случилось? — спросила она.
— Мама в больнице. Инсульт.
Аня замерла.
— Когда?
— Сегодня утром. Она упала в квартире, соседи вызвали скорую.
— Она жива?
— Жива. Но правая сторона не двигается. Врачи сказали, что восстановление будет долгим.
Дима смотрел на неё. В его глазах была мука.
— Я должен поехать к ней, — сказал он.
— Конечно. Поезжай.
— Аня, если она не встанет… если я не буду за ней ухаживать… кто будет?
— Мы найдём сиделку.
— У нас нет денег на сиделку.
— Тогда будешь ухаживать ты. Но по графику. Как договаривались.
Дима покачал головой.
— Ты не понимаешь. Инсульт — это не спина. Это серьёзно. Ей нужна будет постоянная помощь.
— Я понимаю. Но я тоже нуждаюсь в тебе.
— Аня, она может умереть.
— А я могу уйти. Навсегда.
Они смотрели друг на друга. Между ними снова выросла стена — та самая, которую Аня пыталась разрушить.
— Что ты выбираешь? — спросила она.
— Я выбираю быть с мамой, пока она не поправится.
— А если она не поправится?
Дима молчал.
— Тогда, — сказала Аня, — ты выбрал не меня.
Она пошла в спальню. Достала чемодан. Начала собирать вещи — на этот раз по-настоящему. Всё. Без остатка.
Дима стоял в дверях и смотрел. Он не просил остаться. Потому что не мог обещать то, что не мог выполнить.
— Прости, — сказал он.
— Прощай, — ответила она.
Аня вышла из квартиры. В лифте она достала телефон. Написала Ольге: «Я ушла. Навсегда».
Ольга ответила через секунду: «Наконец-то. Я тебя жду».
Аня вышла на улицу. Было холодно. Шёл снег — первый в этом году. Белые хлопья падали на её волосы, на плечи, на чемодан.
Она не плакала. Слёзы кончились.
Она просто шла вперёд, в новую жизнь. Без свекрови. Без мужа, который не смог выбрать. Без обещаний, которые никто не сдержал.
Впереди была только она. И это было страшно. И это было правильно.
---
Прошло четыре месяца.
Аня не вернулась. Она не позвонила, не написала, не приехала за забытыми вещами. Она исчезла из жизни Димы так, будто её никогда и не было. Будто три года брака — это просто сон, который закончился утром, а теперь нужно просыпаться и жить дальше.
Она жила у Ольги первые две недели. Спала на том же диване, пила тот же горький кофе по утрам, смотрела в тот же телефон, но уже без надежды. Дима звонил первые три дня. Много раз. Аня не брала трубку. Потом он написал: «Маму выписали. Она не ходит. Я ухаживаю за ней. Прости, что так вышло».
Аня прочитала и удалила сообщение. Не ответила.
Ольга смотрела на неё с осторожной надеждой.
— Ты держишься?
— Держусь.
— Хочешь поговорить?
— Нет.
— Хочешь напиться?
— Да.
Они выпили бутылку красного вина. Потом ещё полбутылки. Аня плакала, смеялась, снова плакала. Говорила что-то несвязное про любовь, про предательство, про то, что она дура, потому что верила. Ольга молчала и просто была рядом.
На третьей неделе Аня сняла комнату в коммуналке на окраине Москвы. Маленькую, с окном во двор, с соседкой-бабушкой, которая слушала радио с утра до ночи. Комната стоила восемь тысяч в месяц. Дешево. И одиноко.
Она устроилась на работу администратором в салон красоты. Не в тот, где работала раньше — уволилась, потому что Нина Петровна знала адрес и могла прийти. Устроилась в новый, маленький, на первом этаже жилого дома. Зарплата — сорок пять тысяч. Без премий, без чаевых, без перспектив.
Но она могла платить за комнату. Могла покупать еду. Могла не просить ни у кого помощи.
В январе она подала на развод.
Андрей Викторович, её юрист, подготовил все документы. Исковое заявление было толстым, как маленькая книга. Аня принесла выписки из банка, фотографии доверенности, скриншоты переписок, аудиозаписи разговоров — всё, что успела собрать до того, как уйти.
— Шансы есть, — сказал Андрей Викторович. — Но процесс будет нервным. Ваша свекровь наняла адвоката. Дорогого.
— Откуда у неё деньги?
— Не знаю. Может, продала что-то. Или взяла кредит.
— Она не будет платить кредит. Она вообще не любит платить.
— Это не наша забота.
Первое заседание суда назначили на февраль.
Аня пришла в чёрном платье, с собранными волосами, без макияжа. Она хотела выглядеть скромно, серьёзно, не вызывающе. Судья — женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и железным голосом — посмотрела на неё, потом на Диму.
Дима сидел на скамейке для ответчиков. Он похудел, поседел — не полностью, но виски тронула седина. Он выглядел на десять лет старше. Рядом с ним, в инвалидной коляске, сидела Нина Петровна. У неё была перекошена правая сторона лица, рука безжизненно лежала на подлокотнике. Но глаза остались прежними — колючими, злыми, живыми.
— Слушается дело о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества, — объявила судья. — Стороны, представьтесь.
Аня представилась. Дима — тоже. Нина Петровна не была стороной процесса, но пришла как свидетель со стороны мужа.
— Истец, изложите свои требования, — сказала судья.
Аня встала. Она держала в руках бумажку с тезисами, но не смотрела в неё. Она смотрела на Диму.
— Я прошу расторгнуть брак. А также разделить совместно нажитое имущество: автомобиль и денежные средства в размере двухсот тысяч рублей, находившиеся в банковской ячейке. Пятьдесят тысяч из них были сняты третьим лицом — матерью ответчика — по доверенности, которую я считаю недействительной, так как она была получена путём психологического давления на мужа.
— Возражения? — спросила судья, глядя на адвоката Нины Петровны.
Адвокат встал. Дорогой костюм, золотая запонка, голос уверенный.
— Доверенность была оформлена добровольно, в присутствии нотариуса. Доказательств давления нет. Денежные средства, на которые претендует истица, не являются личными сбережениями — это совместное имущество супругов. Мать ответчика действовала в рамках закона. Просим в иске отказать.
— Свидетельница Нина Петровна, — позвала судья. — Вы подтверждаете, что доверенность была оформлена без принуждения?
Нина Петровна закивала. Говорила она с трудом — слова выходили нечётко, с усилием.
— Да… Я… не заставляла… Он сам… сам подписал… Он хотел… помочь…
— Вы снимали деньги со счёта?
— Я… брала… на лечение… моё лечение… Я имела право…
Аня поднялась.
— Ваша честь, разрешите задать вопрос свидетельнице.
— Задавайте.
— Нина Петровна, вы снимали пятьдесят тысяч на своё лечение?
— Да.
— Но в тот момент, когда вы снимали деньги, вы были здоровы. Вы ходили, говорили, даже приходили в нашу квартиру без звонка. Ваш инсульт случился через три недели после снятия денег. Значит, вы сняли деньги не на лечение, а на другие цели. На какие?
Нина Петровна замолчала. Её адвокат вскочил.
— Ваша честь, это провокационный вопрос!
— Истица имеет право задавать вопросы, — спокойно ответила судья. — Свидетельница, ответьте.
— Я… не помню… — прошептала Нина Петровна. — Память… плохая… После инсульта…
— Вы помните, как оскорбляли меня? Как называли временной? Как угрожали выселить из квартиры? — Аня говорила спокойно, без крика, но каждое слово падало как камень. — Вы помните, как украли мои серьги? Как шантажировали мужа?
— Адвокат ответчика, сделайте замечание своей клиентке, — сказала судья. — Истица, прекратите. Вы задали вопрос — свидетельница ответила. Переходим к следующему пункту.
Дима сидел и смотрел в пол. Он не поднимал глаз. Он не сказал ни слова в защиту жены. Ни одного.
Аня поняла: он не изменился. Он просто испугался. Испугался потерять мать, испугался остаться один, испугался суда. Он не выбрал её и сейчас. Он просто спрятался.
Судья объявила перерыв.
В коридоре Аня пила воду из кулера. Подошёл Дима.
— Привет, — сказал он тихо.
— Здравствуй.
— Ты хорошо выглядишь.
— А ты плохо.
— У меня мама болеет. Я почти не сплю.
— Это твой выбор.
— Ань, может, не будем делить всё через суд? Давай договоримся мирно.
— О чём?
— Машину я компенсирую деньгами, а деньги верну. Частями. По десять тысяч в месяц.
— Двести тысяч? Двадцать месяцев?
— Да.
— А пятьдесят, которые твоя мать украла?
— Она не украла. Она потратила на себя.
— На что именно?
— Не знаю. На лекарства.
— Дима, прекрати. Лекарства стоят не пятьдесят тысяч. Она сняла деньги, потому что хотела наказать меня. И ты это знаешь.
Дима замолчал.
— Я согласна на мировое соглашение, — сказала Аня. — При одном условии. Твоя мать приносит извинения. Письменно. И возвращает серьги.
— Она не может писать. У неё рука не работает.
— Пусть надиктует тебе. А ты напишешь. И подпишет она. Или крестик поставит.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Дима ушёл. Аня осталась стоять у кулера. Подошла Ольга — она пришла поддержать подругу.
— Ну что?
— Предлагает мировую.
— Соглашайся?
— Если извинится. Письменно.
— Она не извинится.
— Значит, будем судиться.
Второе заседание прошло через месяц. Нина Петровна не пришла — прислала справку от врача, что не может передвигаться. Дима пришёл один. Он выглядел ещё хуже, чем в прошлый раз — глаза провалились, щёки впали, руки дрожали.
— Ответчик, ваша позиция? — спросила судья.
— Я согласен с требованиями истицы, — тихо сказал Дима.
Адвокат Нины Петровны подскочил.
— Ваша честь, мой клиент не согласован! Ответчик действует под влиянием эмоций!
— Ответчик совершеннолетний, дееспособный, — отрезала судья. — Он имеет право выражать свою волю.
— Но его мать…
— Мать не является стороной процесса. Слово предоставлено ответчику.
Дима поднял глаза. Он смотрел на Аню.
— Я компенсирую стоимость машины. Я возвращаю двести тысяч. Пятьдесят тысяч, которые сняла мама, я тоже верну. Частями. И серьги я вернул. Они у Ольги. Я передал.
— Это правда? — спросила Аня.
— Правда. Серьги у твоей подруги. Я завёз вчера.
Аня посмотрела на Ольгу. Та кивнула.
— Тогда я согласна на мировое соглашение, — сказала Аня.
Судья утвердила мировую. Брак расторгли. Имущество разделили.
Аня вышла из здания суда с маленькой бумажкой в руках — свидетельством о расторжении брака. Она смотрела на неё и не верила, что всё кончилось. Три года брака уместились в один лист формата А4.
— Свободна, — сказала Ольга.
— Свободна, — повторила Аня.
Она не чувствовала радости. Только усталость. Глубокую, как зимняя ночь.
---
Прошёл ещё месяц.
Аня работала в салоне, снимала комнату, по вечерам пила чай с соседкой-бабушкой и слушала её рассказы о войне. Она почти не вспоминала Диму. Почти. Иногда, когда засыпала, перед глазами вставало его лицо — растерянное, детское, беспомощное. Она открывала глаза и смотрела в потолок.
В марте пришло письмо по электронной почте. От Димы.
«Аня, привет. Пишу, потому что не могу больше молчать. Мама умерла две недели назад. Второй инсульт. Она не пришла в себя. Я остался один.
Я знаю, что ты меня не простишь. И не надо. Я просто хочу сказать, что ты была права. Всё, что ты говорила — правда. Я выбрал её. И потерял всё. Сначала тебя, потом её. Теперь у меня никого нет.
Машину я продал. Деньги перевёл тебе на карту. Сто тысяч. Остальные буду переводить по десять тысяч, как договаривались.
Прости меня. Если сможешь.
Дима».
Аня перечитала письмо три раза. Потом закрыла ноутбук и вышла на балкон.
Была ночь. Холодная, звёздная. Где-то далеко лаяла собака.
Она не заплакала. Не обрадовалась. Не почувствовала облегчения.
Она просто стояла и смотрела на небо.
Через неделю она позвонила матери в Тверь.
— Мам, как ты?
— Нормально. Нога болит, но терпимо.
— Я нашла хирурга. Хорошего. Операция стоит сто двадцать тысяч. У меня есть сто пятьдесят. Хватит на операцию и на реабилитацию.
— Анечка, откуда деньги?
— Дима вернул. Часть.
— Вы же развелись?
— Развелись. Но долги отдаёт.
— А ты как? Держишься?
— Держусь, мам. Теперь всё будет хорошо.
— Ты приедешь?
— Да. На следующей неделе. Я возьму отпуск.
Аня положила трубку и открыла шкаф. На полке лежали те самые серьги — бабушкины, с рубинами. Ольга привезла их на следующий день после суда. Аня взяла их в руки, подержала, потом надела.
В зеркале отражалась женщина тридцати лет. Уставшая, похудевшая, без макияжа, с сединой в волосах — первая седина появилась за эти месяцы. Но глаза у неё были ясные. Чистые.
Она не сломалась. Она выжила.
---
Прошёл год.
Аня сидела в своей комнате. Коммуналка осталась в прошлом — она сняла маленькую студию в том же районе, где работала. В студии было всего двадцать пять метров, но они были её. Её стены, её пол, её окна.
На подоконнике стояли герберы — жёлтые, как солнце. Она покупала их каждую неделю.
Она не вышла замуж снова. Встречалась с парнем из соседнего дома, но недолго — он оказался ревнивым и контролирующим. Аня сказала себе: хватит. Лучше одной, чем с тем, кто душит.
Ольга родила двойню — двух мальчиков. Аня стала крёстной мамой. Теперь каждые выходные она ездила в Химки, нянчилась с детьми, гуляла с ними в парке, ела сырники в той самой кофейне, куда так и не сходила с Димой.
Кофейня оказалась хорошей. Сырники — вкусными.
Дима звонил ещё два раза. Первый раз — когда продал квартиру (унаследованную от матери). Он переезжал в съёмную однушку в Подольске, потому что не мог платить за ипотеку один. Второй раз — когда лёг в больницу с язвой желудка. Он говорил тихо, сбивчиво, жаловался на одиночество.
Аня слушала, но не предлагала помощь. Она не была жестокой. Просто поняла: если она сейчас протянет руку, он снова уцепится и потянет за собой. А она не хотела больше тонуть.
— Ты справишься, — сказала она в последнем разговоре. — Ты сильный.
— Я не сильный, — ответил он. — Я слабый. Я всегда был слабым.
— Сила не в том, чтобы выбирать правильно. Сила в том, чтобы жить с последствиями своего выбора.
— Ты меня простила?
— Я отпустила. Это не одно и то же.
Она положила трубку. Больше он не звонил.
В день, когда Ане исполнился тридцать один год, она сидела на кухне одна. На столе стоял торт — маленький, с одной свечой. Она задула её и загадала желание.
Желание было простым: чтобы мама встала на ноги. Буквально. Операция прошла успешно, мать ходила с тростью, но врачи обещали, что через полгода трость не понадобится.
Аня отрезала кусок торта и съела.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ольги: «С днём рождения! Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Люблю».
Аня улыбнулась. Написала в ответ: «Люблю тоже. Завтра приеду к детям».
Потом она встала, выключила свет на кухне и прошла в комнату. Села на диван, включила старый фильм — «Москва слезам не верит». Смотрела, пила чай и думала о том, как странно устроена жизнь.
Год назад она стояла на пороге чужой квартиры с чемоданом в руках и не знала, куда идти. Сегодня у неё была своя квартира. Не своя — съёмная. Но своя в том смысле, что никто не имел права войти без звонка. Никто не мог сказать ей: «Ты временная». Никто не мог заставить её выбирать между любовью и унижением.
Она была одна. И это было не страшно. Это было правильно.
Аня допила чай, укрылась пледом и закрыла глаза.бЗа окном шёл снег. Такой же, как в тот день, когда она ушла. Но теперь он казался ей не холодным и враждебным, а чистым. Белым. Началом чего-то нового.
Она уснула с улыбкой. И не плакала во сне. Ни разу.