— Слушай, — сказал он, перебивая жену на полуслове. — Ну написала. И что? Бабы есть бабы. У тебя вон тоже дневник — поди, про меня всякого понаписано.
— Не понаписано! — вспыхнула Анна. — Я про тебя только хорошее пишу! Как я тебя люблю, как скучаю!
— Ну вот, — пожал плечами Коля. — А мать — она прямая, как палка. Что думает, то и пишет. Подумаешь, назвала твоего отца рукож…пом. А что? Он же, правда, даже гвоздь забить не может! Чуть что, мне звонит: Коля полочку повесь, Коля смеситель поменяй, Коля шуруп надо вкрутить. Разве не так? Вот… про таких и говорят в народе – руко… — Николай замер на полуслове, увидев как смотрит на него жена.
— Папа — учитель! Педагог! — закричала Анна. — Не все должны уметь гвозди забивать!
— Вот и я о том же, — усмехнулся Коля. — Разные вы люди. Мать это просто констатирует. А ты обижаться сразу. Не включайся…
— Это я-то включилась? — Анна вскочила, опрокинув стул. — А дальше читать будешь? Про то, как твоя мать в милиции состояла? Как ей условный срок дали? Как она деньги у деда воровала? Как из техникума вылетела за драку?
Коля помрачнел. Лицо его сделалось жестким, глаза сузились.
— Это ты откуда знаешь? — спросил он тихо, почти шепотом.
— Из ее же дневника! — Анна швырнула тетрадь на стол. — Она всё туда записала! Всю свою «славную» молодость! Ты знал, что твоя мать чуть не села? Что хотела родить тебя и отказаться? Что твой отец — проходимец, который сбежал сразу же, как только твоя мать забеременела?
— Заткнись! — Николай стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули ложки. — Заткнись сейчас же! Ты про мою мать говоришь!
— А ты знал? — не унималась Анна. — Ты знал, что она такая?
Николай встал, прошелся по кухне, заскрипел половицами. Потом повернулся к жене, и в глазах его была не злость, а растерянность и усталость. Бесконечная, шоссейная усталость дальнобойщика, который видел слишком много чужих городов и слишком мало своего дома.
— Знал, — сказал он. — Не всё, но многое. Мама сама мне рассказала, когда я в восемнадцать лет с друзьями в милицию попал за мелкое хулиганство. Она тогда пришла в участок, отмазала меня, а потом привела домой, закрыла дверь и сказала: «Коля, я тоже была такой. Хуже была. Чуть не растоптала свою жизнь, твою жизнь. Но я остепенилась. И ты остепенись, пока не поздно. Иначе пропадешь, сынок». И я остепенился. Потому что видел, как она отца своего парализованного выхаживала. Как ночами не спала, когда я болел. Как с работы тащила сумки — и ни разу не пожаловалась. Она для меня не «состояла на учете». Она — моя мать.
Анна слушала, и обида в ней боролась с чем-то другим. С недоумением. С нежеланием понимать.
— И ты считаешь это нормальным? — спросила она тихо. — Что рядом с нашим сыном будет такая бабушка, которая в молодости воровала, дралась, чуть ребенка не бросила?
— Не бросила же! — взорвался Николай. — Или ты не знаешь, что было дальше? Мама одна меня вырастила. Самое лучшее дать мне старалась! Только благодаря ей я – человек. И Федю нашего она любит больше жизни. Ты это видишь каждый день!
— Вижу, — кивнула Анна. — Но чему она его научит? Что можно быть бандиткой, а потом в один прекрасный момент стать «нормальной»? Что прошлое — это не важно? А для меня важно, Коля! Я не хочу, чтобы мой сын думал, что воровать и драться — это нормально, потому что бабушка так делала и ничего, жива-здорова.
— Да никто не говорит, что это нормально! — Николай запустил руку в волосы, взлохматил их. — Мать сама себя не оправдывает. Она просто записывала свою жизнь. Как есть. А ты пришла и на зеркало пеняешь, потому что рожа кривая.
— Это у меня рожа кривая? — Анна почувствовала, как слезы подступают к горлу. — Я — дура, по мнению твоей матери, и по твоему мнению – тоже?
— Ну не дура, — устало сказал Коля. — Просто раздражаешь ее иногда. Как и она тебя. Вы же две разные планеты. Она — прагматик, ты — романтик. Она — рубленая, ты — витиеватая. Но это не повод сбегать из дома.
— А я и не сбегаю, — Анна вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Я предлагаю съехать. В мою однушку. На время. Пока мы не решим, как жить дальше.
— В однушку? — Николай даже засмеялся. — Ты в уме? Там одна комната, а нас трое. И Федьке пять лет — ему играть надо, бегать, а не в клетке сидеть. Тем более, мы ее сдаем, чтобы на квартиру побольше быстрее накопить. Или ты забыла почему именно мы решили жить у моей мамы?
— Но там… ! — крикнула Анна. — Там нет человека, который считает моих родителей интеллигенцией из-за канавы! Там нет бабушки с уголовным прошлым!
— Слушай сюда, — Николай шагнул к ней, взял за плечи. Голос его стал жестким, как ремень. — Моя мать — не уголовница. Она — баба, которая совершила кучу ошибок, когда была молодой и глупой. А потом взяла себя в руки и прожила честную жизнь. Она никого не убила, не обманула и не предала. Сняла шапку с девчонки — да, глупо. Стырила у отца деньги — да, мерзко. Но она это переросла. Ты что, никогда не ошибалась?
— Я не крала и не дралась! — отрезала Анна.
— А с бывшим своим, Андреем, ты что делала? — вдруг спросил Коля. — Когда он тебе изменил, ты ему колеса проколола и гвоздем на машине ругательства нацарапала? А? Забыла? Я-то помню, как ты мне по пьяни рассказывала. Тоже мне… «интеллигентка»!
Анна вспыхнула. Это было давно, еще до Коли, в ее двадцать лет. Разбитое сердце, обида, глупость. Она тогда взяла перочинный нож и пропорола две шины. Потом стыдилась до смерти.
— Это не одно и то же, — прошептала она.
— Одно и то же, — отрезал Коля. — Только ты вовремя остановилась. Но… мама тоже остановилась. Родила меня — и остановилась. И больше никогда. Ты это понимаешь?
— Нет, — Анна вырвалась из его рук. — Я понимаю только одно: я не хочу, чтобы мой сын рос рядом с человеком, который в молодости был бандиткой. И ты меня не переубедишь.
— Значит, так? — Николай развернулся к окну, уставился в темноту. — Ты ставишь ультиматум?
— Я прошу тебя подумать о безопасности нашего ребенка, — твердо сказала Анна. — Мы съезжаем. Завтра. К моим родителям. А твоя мать... пусть живет как знает.
— А если я не поеду? — тихо спросил Коля.
Анна посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.
— Тогда я поеду одна. С Федей.
Она сдержала слово. Утром собрала вещи — два чемодана, игрушки Феди, документы. Федя капризничал, не понимал, почему они уезжают от бабушки, которая всегда привозит «вкусняшки и сюрпризы».
— Мы к дедушке и бабушке поедем, — ласково сказала Анна, хотя внутри всё кипело. — Там тоже хорошо.
Николай стоял в дверях, хмурый, небритый. Он не помогал, но и не мешал. Только сказал:
— Ты дурака не валяй. Останься, Ань.
— Ты позвони, — ответила Анна, не оборачиваясь. — Когда согласишься, что Федю нужно оградить от твоей матери.
— Не соглашусь, — бросил он в спину.
— Тогда прощай.
Она усадила сына в такси, и они поехали. Федя всю дорогу молчал, только смотрел в окно. А Анна плакала. Не от обиды — от того, что впервые в жизни сделала больно человеку, которого любила. И от того, что не знала, правильно ли поступила.
Родители Анны жили в трехкомнатной квартире на окраине города. Мать, Ирина Павловна, встретила дочь и внука на пороге с таким лицом, будто увидела привидение.
— Аня? Федя? А где Коля?
— Потом, мама, — сказала Анна, проходя в прихожую. — Дайте пожить пару дней.
Отец, Сергей Петрович, отложил газету, снял очки. Учитель истории, с добрыми, немного близорукими глазами, он всё понимал без слов.
— Ссора? — спросил он коротко.
— Ссора, — кивнула Анна. И разрыдалась.
Федю уложили на диван, дали ему планшет с мультиками, а сами сели на кухне. Анна рассказывала, захлебываясь. Про дневник, про Маринины слова, про то, что она назвала отца «рукожопом», мать — «интеллигенткой из-за канавы», а ее саму — «дурой».
Ирина Павловна сначала побелела, потом покраснела. Ее длинные пальцы, привыкшие к струнам, дрожали.
— Значит, «из-за канавы», — повторила она ледяным голосом. — Какая... какая невоспитанная женщина. И это при том, что мы всегда были с ней вежливы. Я ей и фрукты, и конфеты к чаю. А она... А она...
— Не в этом дело, мама, — перебила Анна. — Она в молодости... она воровала. Дралась. Состояла на учете в милиции. Ей дали условный срок.
Ирина Павловна прижала руки к груди, будто ее ударили.
— О господи, — прошептала она. — И ты жила с ней под одной крышей? С таким человеком?
— А Коля знал, — горько добавила Анна. — Знал и считает, что это не важно. Что она исправилась.
— Исправилась? — Сергей Петрович покачал головой. — Знаешь, Аня, я как учитель тебе скажу: человек может исправиться. Но прошлое — оно не исчезает. Оно остается тенью. И если эта женщина считает нормальным воровать у родного отца... что она может внушить Феде?
— Вот и я о том же! — воскликнула Анна. — Я сказала Коле: мы съезжаем. Либо он со мной, либо я одна.
— И что он? — спросила Ирина Павловна, хотя ответ уже знала.
— Он остался. Сказал, что мать не бросит.
На кухне повисла тишина. Слышно было, как за стеной капает вода из крана и Федя бормочет что-то про машинки.
— Ну что ж, — сказала Ирина Павловна, выпрямилась и сложила руки на груди. — Живите у нас. Временно. Но есть одно условие, дочка.
— Какое? — спросила Анна с надеждой.
— Ты с Федей не останетесь здесь надолго, — твердо сказала мать. — Мы с папой уже не молодые. Нам шум, гам, эти игрушки, крики... Федя хороший мальчик, но у нас свои привычки. Свой режим. Ты же знаешь, у нас репетиции на дому бывают, ученики ходят. И потом — наша квартира не резиновая.
— Мама! — Анна даже привстала. — Ты меня выгоняешь?
— Не выгоняю, а ставлю перед фактом, — голос Ирины Павловны был мягким, но непреклонным. — Мы с твоим отцом не хотим доживать свой век в роли нянек и спасателей. У вас своя семья. И своя квартира есть. Пусть однушка, пусть маленькая, но есть. Езжай туда.
— А если Коля не вернется? — прошептала Анна.
— Тогда живи одна, — пожала плечами мать. — Ты взрослая женщина. Ты работаешь. Справишься. А мы — мы поможем, но не возьмем вас к себе на постоянное жилье. Извини.
Анна заплакала снова. Горько, по-бабьи, уткнувшись в плечо отцу. Сергей Петрович гладил ее по голове и вздыхал.
— Мать права, — сказал он тихо. — Мы уже свое отнянчили. И потом... Ты уверена, что правильно сделала? Что Коля — плохой муж? Что Марина — монстр? Может, вы просто погорячились?
— Нет, — всхлипнула Анна. — Я знаю, что права. Федя не должен расти рядом с уголовницей.
— Как скажешь, — вздохнул отец.
Дни тянулись серые, похожие один на другой. Коля не звонил. Анна первая не решалась — упрямство в ней было сильнее страха. Она каждую ночь ворочалась, вспоминала жизнь с мужем – его улыбку, заботу, его смешные шутки. И плакала в подушку, чтобы Федя не слышал.
А потом, на четвертый день, раздался звонок.
На экране телефона высветилось: «Марина Витальевна».
Анна взяла трубку дрожащими руками. Голос свекрови был спокойным, ровным, будто она говорила о погоде.
— Анна, здравствуй. Я вернулась из рейса. Коля мне всё рассказал. И про дневник, и про то, что ты съехала.
— Здравствуйте, — выдавила Анна. — Я... я не хочу с вами ругаться.
— А я и не собираюсь, — усмехнулась Марина. — Слушай, Ань. Ты сейчас у родителей?
— Да.
— А чего к себе в однушку не едешь? Зачем стариков напрягаешь? Они ж не любят, чтобы шум-гам в квартире. Сами мне неоднократно говорили, как будто у меня склероз и я с первого раза не запоминаю, — усмехнулась свекровь.
Анна промолчала.
— Ладно, не отвечай, — вздохнула свекровь. — Я тебе вот что скажу. Во-первых, дневник твой я везу обратно. Во-вторых, я на тебя зла не держу. И не держала никогда. Ты это запомни. Написала я всякое — ну, с кем не бывает? Написала, выговорилась, и забыла. А ты теперь с этим живешь, как с камнем за пазухой. А зря.
— Вы назвали моих родителей рукожопами и интеллигенткой из-за канавы, — глухо сказала Анна. — Вы назвали меня дурой.
— Ну, дурой, — признала Марина. — А ты не дура, что ли? Семью разрушаешь из-за моих ошибок? Глупо. А насчет родителей — извини, если обидела. Но твой отец правда гвоздь забить не умеет. И твоя мать ведет себя так, будто я ей в подметки не гожусь. Хотя я жизнь прожила не легче ее, а в сто раз тяжелее.
— Вы воровали, — тихо сказала Анна. — Вы дрались. Вы состояли на учете.
— Состояла, — спокойно подтвердила Марина. — И не стыжусь. Потому что мне было шестнадцать, и я была дурой. А потом я стала человеком. И своего сына вырастила человеком. И внука своего — выращу человеком, если дадите. Ты думаешь, Федька у меня бандитом вырастет? Да я ему за любую гадость руки оторву! Я больше всех хочу, чтобы он был лучше меня. А ты, Анна, в своем идеальном мире живешь, где все должны быть без ошибок. Так не бывает.
— Я не хочу, чтобы мой сын знал ваше прошлое, — прошептала Анна.
— А никто ему и не расскажет, — отрезала Марина. — Моя молодость — моя. Не твоя, не Колькина, не Федькина. Я её уже отжила. И на том свете отвечу. А вам с ней жить не надо. Ты успокойся, приезжай домой. Коля места себе не находит. И Феденька, небось, по своей комнате, по игрушкам скучает. Что там ему? Тут не стань, там - не кричи. У бабушки мигрень, у дедушки еще какая-нибудь хр..нь. Пол квартиры одна арфа занимает. Приезжай домой!
— Я не знаю, — выдохнула Анна. — Мне надо подумать.
— Думай, — согласилась Марина. — Только долго не думай. Детство у пацана одно. А ты его у нормальной жизни отрываешь. Родители твои все равно скоро выставят тебя за дверь. В однушке вашей — ни друзей у Феденьки, ни пространства. А у нас — дом, сад, речка, я. Да, я — с прошлым. Но в настоящем — я хорошая бабка. И ты это знаешь.
Она положила трубку.
Анна стояла посреди родительской кухни, сжимая телефон, и смотрела на Федю, который рисовал за столом что-то яркое, красное.
— Мам, смотри, — сказал Федя. — Это папина машина. А это бабушка Марина с чемоданом. Она подарки везет.
Анна закрыла лицо руками. В голове бились две мысли: «Я права» и «А что, если нет?»
Она не знала, что делать. И от этого незнания было больнее всего…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.