– Тимоша, выплюнь.
Сын стоял у холодильника с полным ртом и шоколадной полосой от уха до подбородка. За его спиной приоткрытая дверца, на средней полке – початый торт в прозрачной коробке. Третий кусок за день.
– Раиса Степановна, мы же договаривались.
Свекровь вошла из коридора с полотенцем через плечо, посмотрела на внука с такой нежностью, как будто он не воровал, а спасал котёнка.
– Вероничка, ну он же ребёнок. Один кусочек.
– Третий.
– Ой, ну какая ты считалка.
Я присела перед сыном, вытерла ему рот салфеткой. Тимоша смотрел на бабушку и улыбался шоколадными зубами – он уже понял, у кого здесь власть.
Мы приехали четыре дня назад. Поезд шёл двадцать часов, билеты обошлись в восемнадцать тысяч на троих, и Денис всю дорогу твердил: «Мам соскучилась, мам соскучилась». Раиса Степановна жила одна в трёхкомнатной, на пенсии, в маленьком городе у реки. Денис уехал оттуда в восемнадцать и виделся с матерью раз в год.
Я заранее написала ей длинное сообщение. Про режим. Про то, что Тимоша не ест сладкое до обеда. Про то, что в восемь вечера – ванна, в девять – свет выключен. Раиса Степановна ответила: «Конечно, доченька, как скажешь».
Первый день она держалась.
На второй – принесла из магазина мармеладного мишку «просто посмотреть».
На третий – торт.
– Деник, ну скажи ты ей, – свекровь повернулась к мужу, который сидел за столом и листал телефон.
Денис поднял глаза. Посмотрел на меня. Посмотрел на мать. И сделал то, что делал всегда: пожал плечами.
– Ник, ну он в гостях. Бабушка раз в год видит.
Я взяла Тимошу за руку и увела в комнату. Он шёл и хныкал, оглядываясь на холодильник.
В нашей комнате стояла раскладушка, чемодан и детский матрас на полу. На подоконнике – календарь с котятами, возвращение через шесть дней.
Шесть дней.
***
На следующее утро мы пошли в магазин за молоком. Втроём – я, свекровь и Тимоша. Денис остался дома звонить по работе.
В отделе с игрушками Тимоша остановился. Перед ним была пирамида из пластиковых грузовиков. Он показал пальцем.
– Хочу.
– Нет, – сказала я. – У тебя дома такой есть.
– Хочу-у-у.
– Тимош, мы пришли за молоком.
Он сел на пол. Запрокинул голову. И начал тот самый вой, который у двухлеток выходит на одной ноте, без пауз, с подвыванием в конце.
Я наклонилась к нему.
– Встаём.
– Хочу-у-у-у.
Раиса Степановна уже шла к полке с грузовиком. Большой, с мигалками, тысячи на полторы.
– Бабушка купит, бабушка купит, не плачь, золотце.
– Поставьте, пожалуйста.
Она замерла с грузовиком в руках. Кассирша смотрела через плечо. Две женщины в очереди тоже остановились.
– Вероника, ну это же мелочь.
– Это не мелочь. Это правило. Если он понимает, что слезами получает что хочет, он будет реветь каждый раз.
– Так он же ребёнок, он не понимает.
– Понимает. Он уже четвёртый раз так делает за эти дни.
Тимоша на полу замолчал. Прислушался. Понял, что сценарий пошёл не туда, и завыл громче.
Я взяла его на руки. Тяжёлый, потный, выгибается дугой. Свекровь стояла с грузовиком, не зная, куда его деть. Я кивнула на полку.
– Поставьте обратно.
– Я уже взяла.
– Раиса Степановна. Поставьте.
Она поставила. С такой осторожностью, как будто прощалась. Тимоша на руках затих – ему стало неинтересно. Кассирша отвернулась к своему монитору, но я видела, как она еле сдерживает улыбку.
Женщина в очереди, лет пятидесяти, в синем пуховике, наклонилась к свекрови:
– Молодец невестка. У меня дочь ведётся на капризы внука. Балованный – не приведи господи.
Раиса Степановна сделала вид, что не услышала. Поджала губы ещё сильнее. Подошла к ленте, начала выкладывать пакет молока, кефир, который я не просила, и три плитки шоколада, которые тоже взяла без меня.
– Шоколад обратно, – сказала я через её плечо.
– Это мне.
– Раиса Степановна. Этот шоколад через два часа окажется у Тимоши. Обратно.
Она посмотрела на меня поверх кассы. Глаза – две щёлки. Молча отнесла шоколад на полку. Вернулась.
Кассирша пробила молоко.
– Семьдесят восемь рублей.
Я расплатилась. Свекровь не достала кошелёк.
Мы вышли из магазина с пакетом молока. Свекровь шла впереди, не оборачиваясь. Спина – как доска. У подъезда она наконец произнесла:
– Ты с ним как с собакой. Его любить надо.
– Я его люблю. Поэтому не покупаю всё, на что он показывает.
Она открыла дверь подъезда и пропустила нас вперёд. Молча. Это была первая трещина.
Вечером Денис подошёл ко мне на кухне, пока я мыла посуду.
– Ник, мама расстроилась.
– Я заметила.
– Может, помягче? Она старается.
– Денис. Она кормит его тортом. Она пддерживает его истерики в магазине. Это «старается»?
Он вздохнул. Налил себе чаю. Ушёл к матери в комнату. Я слышала через стену их голоса – её жалующийся, его успокаивающий. Про меня.
Тимоша уснул в десять. На час позже, чем дома.
***
На четвёртый день я заболела.
Проснулась в семь утра с тем чувством, когда веки тяжёлые, а горло – как наждак. Потянулась за телефоном, чтобы посмотреть время, и поняла, что рука дрожит. Градусник показал тридцать восемь и семь.
Денис в это время уже ушёл – у него была встреча в местном филиале, на которую он специально подгадал поездку. До вечера.
Я выползла на кухню. Раиса Степановна жарила сырники, в тапочках с помпонами, в халате. Тимоша сидел за столом, шмыгал носом и ел сметану ложкой прямо из банки.
– Раиса Степановна, я заболела.
Она обернулась. Посмотрела на меня поверх очков.
– Ой, бледная какая. Иди ляг. Я с Тимошей побуду.
– Спасибо.
– Чай тебе принесу с малиной.
Я доползла до раскладушки и упала. В голове стучало. Слышала, как сын смеётся на кухне, как звякают тарелки. Закрыла глаза.
Через час в комнату заглянула свекровь.
– Вероник, я тут с Аллой договорилась на йогу. На два часика. Тимоша со мной побудет, мы потихонечку. Тебе же поспать надо.
Я приподнялась на локте.
– На йогу?
– Ну да, у нас в доме культуры. Час всего, и обратно. Тимоша посидит на ковре, поиграет.
– Раиса Степановна, ему два с половиной. Он не «посидит на ковре».
– Да я с ним справляюсь!
– Оставьте его. Он сопливый весь. Вдруг разболеется. Я встану.
– Лежи! Лежи, я сама.
Дверь закрылась. Я слышала, как она одевает Тимошу, как сюсюкает, как обещает ему конфету. Хлопнула входная дверь.
Я лежала и смотрела в одну точку на обоях. Цветочек, лепесток, цветочек.
В дверь позвонили. Звонок ещё раз. Курьер с лекарством, которое я заказала с утра. Я поднялась, побрела в прихожую, расписалась в какой-то квитанции у мальчика лет двадцати в жёлтой куртке.
– Вам плохо? – спросил он, глядя на моё лицо.
– Нормально.
Он ушёл. Я закрыла дверь. Прислонилась лбом к косяку. Мне было неспокойно. Набрала Дениса.
– Денис.
– Ник, я на встрече, давай через час.
– Твоя мать ушла на йогу с Тимошей.
– Что?
– я заболела. Он спал со мной рядом, думаю, у него тоже температура, а она потащила его на йогу.
– Ник, ну она же хотела как лучше. Чтобы ты поспала.
Я положила трубку. Бесполезно. Оделась.
Натянула джинсы поверх ночнушки, накинула куртку Дениса – она висела ближе всех. Взяла ключи. Спустилась во двор.
Дом культуры – через три двора. Дошла за десять минут, опираясь на стены. На крыльце столкнулась с ними: Раиса Степановна, её подруга Алла в спортивном костюме, и Тимоша на руках у бабушки – уже хнычет, потому что не хочет на ручки к чужой тёте.
– Я забираю.
– Вероник, ну что ты –
– Я. Забираю. Сына.
Алла отвела взгляд. Свекровь молча отдала Тимошу. Я понесла его обратно. Тяжёлый, но дошла.
Уложила сына спать рядом с собой на раскладушку. Сама уснула под его сопение.
Проснулась от грохота.
***
Грохот шёл с кухни. Ритмичный, металлический. Тук. Тук. Тук-тук-тук.
Я открыла глаза. Тимоши рядом не было.
В коридоре пахло корицей. Из кухни доносился голос свекрови:
– Ой какой музыкант, ой какой барабанщик у бабушки.
Тук-тук-тук.
Я встала. Голова поплыла. Дошла до кухни, держась за стену.
Тимоша сидел на полу с большим металлическим ковшом. Перед ним – нижний ряд кухонных шкафов. Глянцевые белые дверцы – Раиса Степановна полгода назад поставила новую кухню, рассказывала об этом всю дорогу с вокзала. На двух дверцах уже были вмятины и царапины. На третьей – свежий скол, из-под белого глянца виднелась серая фанера.
Тимоша размахнулся и снова ударил.
Тук.
Раиса Степановна стояла рядом, с улыбкой, помешивая что-то в кастрюле.
Я молча подошла, забрала ковш, отнесла в раковину. Подняла сына на руки.
– Раиса Степановна. Пойдёмте поговорим.
– Куда поговорим, у меня борщ.
– Сейчас.
Я отнесла Тимошу в комнату, дала ему книжку с картинками, закрыла дверь. Вернулась на кухню. Села напротив свекрови. Тридцать восемь и семь стучали в висках.
– Вы видели, что он делает?
– Видела. Играет.
– Он ломает ваши шкафы. Вы видели и не остановили.
Свекровь поджала губы.
– Он не отдавал ковш.
– Вам два с половиной года или ему?
Она повернулась к плите. Помешала борщ. Поставила крышку.
– Вероника. Раз уж разговор пошёл. Шкафы – дорогие. Я кухню только в апреле поставила. Дверцы по фасаду – одна семь тысяч стоит. Три дверцы – двадцать одна. Плюс крайнюю менять, там ребро откололось – это ещё. Тысяч сорок семь выйдет всего.
Я смотрела на неё и не сразу поняла, что она говорит.
– Вы – к чему это?
– Ну как к чему. Тимоша поломал, надо чинить.
– Вы хотите, чтобы я заплатила сорок семь тысяч за шкафы, которые ребёнок ломал у вас на глазах, пока вы стояли рядом и улыбались?
– Ну а кто? Не я же.
Я сидела. Молчала. В кастрюле булькал борщ, у подоконника гудел холодильник. Ковш в раковине тихо звякнул, оседая.
– Раиса Степановна. Давайте посчитаем.
Я взяла со стола её блокнот, в котором она записывала рецепты, и перевернула на чистый лист.
– Первое. Торт. Три куска за день ребёнку, которому до обеда сладкое нельзя. Я вам про это писала. Вы прочли и забыли.
– Я не –
– Второе. Грузовик в магазине. Вы при мне учили его, что слезами можно получить вещь. Это месяцы работы насмарку.
– Вероник.
– Третье. Сегодня. Я с температурой тридцать восемь и семь. Вы взяли больного ребёнка – он со мной в одной кровати спал, у него уже насморк – и потащили на йогу к Алле. Чтобы все подруги поахали, какая вы бабушка.
Свекровь отвернулась к окну.
– Четвёртое. Шкафы. Вы стояли рядом и снимали, наверное, на видео, какой внучок миленький. Не отняли ковш. Не сказали «нельзя». А теперь счёт – мне.
– Я не снимала.
– Это не суть. Суть в том, что вы хотите быть для Тимоши хорошей бабушкой за мой счёт. Финансово – тоже за мой счёт, как выяснилось.
Я положила её блокнот на стол. Перевернула на чистую страницу. Взяла карандаш, который лежал рядом с банкой соли.
– Хотите, я вам тоже счёт выпишу? Билеты сюда – восемнадцать тысяч. Грузовик в магазине, который я не купила, но нервы потратила – бесценно. Что, считаем, Раиса Степановна?
Она сидела, уцепившись за край стола. Костяшки побелели.
– Ты жестокая.
– Я уставшая. Это не одно и то же.
Она наконец повернулась. Глаза влажные, губы поджаты.
– Я его люблю.
– Любить – это говорить «нет», когда нужно. Это уметь забрать ковш. Это не покупать игрушку под рёв в магазине. А вы любите не его. Вы любите, чтобы он вас любил. Это разные вещи, Раиса Степановна.
– Ты меня учишь?
– Учу. Потому что ваш сын – мой муж – вырос таким же. Ему тридцать четыре года, и он до сих пор пожимает плечами, когда жена и мать ругаются. Вы его так воспитали. Я не дам вам воспитать так же моего сына.
Она встала. Резко. Стул отъехал и стукнул о холодильник.
– Уходи из моей кухни.
– Хорошо. И, Раиса Степановна, за шкафы я платить не буду. Ни копейки. Требуйте со своего сына.
Я встала. Голова кружилась. Дошла до комнаты, закрыла дверь.
Тимоша смотрел книжку. Поднял на меня глаза.
– Мам, зя?
– Можно, малыш. Можно.
Я легла на раскладушку, обняла сына. Он пах сметаной и шоколадом. За стеной свекровь начала плакать – в голос, чтобы я слышала. Потом приглушённо. Потом вышла во двор, я слышала, как хлопнула дверь подъезда.
Я закрыла глаза.
***
Вечером пришёл Денис. Сначала он пошёл к матери. Я слышала её всхлипы, его «мама-мама-успокойся». Через час он пришёл ко мне.
– Ник. Что ты ей наговорила.
– Правду.
– Она в слезах. Она пожилой человек.
– Она требовала с меня деньги за шкафы, которые ребёнок ломал у неё на глазах.
– Можно было мягче.
Я приподнялась на локте.
– Денис. Мягче – это как? Сказать «ничего страшного, я заплачу»? Или «давайте пополам»? Чтобы и завтра она ему торт давала, и завтра в магазине грузовик покупала, и завтра меня с температурой не послушала?
Он молчал.
– Денис. Завтра мы уезжаем.
– У нас билеты через шесть дней.
– Я уже посмотрела. Есть на завтра, плацкарт. Купи.
– Мама расстроится ещё больше.
– Денис.
Он смотрел в пол. Потом поднял глаза – и я увидела в них то, что видела все восемь лет нашего брака. Страх перед матерью. Страх передо мной. И полная, абсолютная неспособность выбрать.
– Я куплю.
В дверь постучали. Раиса Степановна. Глаза красные, в руке – коробка с тортом, тем самым, шоколадным.
– Вероник. Я. Я хотела сказать. Шкафы – ладно. Бог с ними. Я погорячилась.
– Спасибо.
– Только не уезжайте. Я больше не буду. Я обещаю. Пойдёмте лучше чай пить.
Тимоша из-за моей спины потянулся к торту.
– Бабуа! Вкусняшка!
Свекровь автоматически протянула коробку.
Я перехватила её руку.
– Раиса Степановна. Вот. Прямо сейчас. Я говорю вам «не давайте». А вы даёте. В ту же минуту, как пообещали.
Она замерла с коробкой в руке. Посмотрела на свою руку. На внука. На меня.
– Я. Я не подумала.
– В этом и проблема.
Я закрыла дверь.
***
Утром приехало такси на вокзал. Раиса Степановна вышла в халате, без макияжа, провожать. Обняла Тимошу. Дениса. Ко мне не подошла. Я кивнула ей через плечо мужа.
В поезде Тимоша уснул через час. Я смотрела в окно на пролетающие столбы. Денис сидел напротив, тоже смотрел в окно. Не разговаривал.
На какой-то станции в вагон зашла соседка по секции – пожилая, в платке. Села напротив. Достала термос. Посмотрела на спящего Тимошу.
– Хорошенький какой. К бабушке ездили?
– К бабушке, – сказала я.
– Хорошо, наверное, погостили. Бабушки – они балуют.
– Балуют, – согласилась я.
И отвернулась к окну.
***
Прошло три недели.
Свекровь не звонит. Денис ездил к ней один на выходные, вернулся хмурый. Сказал: «Мама всем рассказывает, что ты меня настроила и увезла внука».
Я молчу.
Тимоша вернулся к режиму через неделю. Ещё неделю требовал торт по утрам и устраивал проверочные истерики – одну в магазине, одну в парке. Я не сдалась. Он перестал.
Вчера позвонила тётя Алла, та самая, с йоги. Раиса Степановна дала ей мой номер «поговорить по-женски». Я взяла трубку, потому что номер не определился.
– Вероника, я понимаю, ты обиделась. Но Раечка – она такая всю жизнь. Она и Дениску в детстве так растила, всё ему позволяла. Помню, он в три года холодильник ножом исцарапал. А она смеялась и говорила: «Художник растёт». Меняли потом. Она просто не умеет иначе. Она хорошая.
– Алла, скажите. А кто-нибудь ей хоть раз сказал? Что так нельзя?
В трубке помолчали.
– Отец Дениса, Витя, говорил. Ремнём пугал, шумел. А она его за дверь, и Дениску под крыло. Витя плюнул и уехал на дачу, там и жил последние годы один. А Дениска вырос – и матери ни копейки не дал на ту кухню. Она, между прочим, кредит брала. Триста сорок тысяч, на четыре года. Сама.
Я замолчала. Кредит. Свекровь брала кредит на эту кухню.
– Алла. А Денис знает про кредит?
– Откуда. Раечка не говорит. Гордая.
– Спасибо, Алла.
– Может, помиритесь?
– Может быть. Когда она поймёт, что хорошая бабушка – это не та, которая всё разрешает.
Положила трубку.
Села на кухне. У меня кухня старая, ободранная в углах – Тимоша её тоже метит, как может. Я смотрю на эти царапины и думаю: вот мои шкафы. Я за них никому счёт не выставляю. Потому что это моя работа – уследить.
Денис вошёл, поставил передо мной чашку чая. Постоял рядом. Положил руку мне на плечо. И в первый раз за восемь лет не убрал её, когда зазвонил телефон с маминого номера.
Свекровь старается, как умеет. Я – мать, и тоже по-своему права. На чьей вы стороне?