— Последний раз спрашиваю: может, передумаешь?
За свои тридцать пять лет, проведенных в операционной, нейрохирург Игорь Борисович Столетов повидал всякое. От банального удаления глиом до микрохирургического клипирования аневризм и реконструкций после чудовищных аварий. Столетов был в этом деле лучшим. И он это хорошо знал.
Поэтому его можно понять, почему он взбесился, когда услышал звонок от главврача. В субботу. В разгар парной, в элитном банном комплексе где-то за городом, когда он уже почти дожал партнера из министерства на очень нужный контракт. Его попросили явиться немедленно. И ради чего? Какая такая катастрофа вселенского масштаба заслуживала того, чтобы прервать его триумф?
Все оказалось куда банальнее — всего лишь декомпрессионная краниотомия. Простейшая процедура для снятия внутричерепного давления.
— Почему я? — орал он в трубку, швыряя дубовый веник в своего водителя Пашку. — С этим и дрессированная обезьяна справится! Пусть кто-нибудь из молодых делает!
Но главврач настаивал. Только Столетов. Пациент, мол, какой-то невероятно важный спонсор их больницы. Очень богатый и властный. И его семья требует, что бы операцию сделал лучший хирург.
— Ладно, — процедил сковзь зубы Столетов, сбрасывая звонок и нервно шагая к раздевалке. — Ты, — рявкнул он на Пашку, — бегом в машину. Я быстро все сделаю и вернусь обратно. Мне нельзя упустить возможность. Всё понял?
— Ага, понял, Игорь Борисыч, — пробормотал Пашка. Здоровенный детина двадцати лет отроду, одетый в спортивные штаны и растянутую футболку. С длинными сальными волосами, зелеными глазами и стеклянным взглядом то ли конченого придурка, то ли вечно обдолбанного торчка. А может, и то, и другое вмесье. Он молча подхватил сумку шефа и поплелся к машине.
В больнице Пашке было велено ждать в коридоре у ординаторской. Он уселся на дерматиновый диванчик, достал телефон и погрузился в мир тупых видосиков, прищурив глаза. Время-то идет, оплата почасовая. Авось, после такой нервотрепки шеф расщедрится на премию побольше обычного.
Столетов, накинув рабочий халат прямо поверх банного, с болтающейся на шее маской, ввалился в операционную.
— Ну, что у нас тут? Давайте побыстрее, — проворчал он, обращаясь к собравшейся бригаде.
Старшая ординатор откашлялась.
— Пациент мужчина, Израил Геровак, девяносто восемь лет. Поступил час назад с острым онемением левой стороны и спутанной речью. КТ показывает выраженный отек правого полушария со срединным сдвигом в шесть миллиметров. Жизненные показатели стабильны, но внутричерепное давление растет, приближается к критическому.
— Да-да, вижу, — пробурчал Столетов, подходя к мониторам, чтобы самому изучить снимки. — Девяносто восемь, говоришь? Господи... Хм. Диагноз мне не нравится. Срединный сдвиг не соответствует давлению, а сглаженность борозд слишком уж чистая. Что-то тут не так. Выглядит всё так, будто что-то помешало сканеру.
Ординатор пожала плечами.
— Сырые срезы показать?
— Не, — отмахнулся он, поворачиваясь к операционному столу. — Хочу увидеть всё вживую. Давайте вскроем черепушку этому долгожителю.
Заняв место между ординатором и медсестрой, он посмотрел на голову пациента — поднятую, повернутую влево, обритую и зажатую в жестком фиксаторе.
— Фу, а это что за старые шрамы на его скальпе? В карте на этот счёт ничего не указано. Считаете, от предыдущей операции? Если и так, то работа топорная. Может, сделана в полевых условиях делали. Может Великая Отечественная? По возрасту подходит. Интересно... Скальпель.
Столетов принялся за работу. Его руки двигались с быстротой и точностью каллиграфа, рассекая кожу по уже начерченной линии в форме вопросительного знака. Пока медсестра отводила лоскут разрезанной кожи, Столетов сменил скальпель на коагулятор.
— Прогноз погоды на вечер никто не видел? Дождя не будет? Или ветра?
— Солнечно и до плюс двадцати до самого заката, кажется, — ответила ординатор. — Хм. Надкостница у него почти как кожаная, — добавила она, прищурившись глядя на волокнистый слой между кожей и черепом.
«Почти дожал министра», — бормотал себе под нос Столетов, мыслями оставаясь в той парилке, пока его руки обнажали череп, сверлили в нем отверстия перфоратором и соединяли их осциллирующей пилой.
— Отсос. Хорошо. Поднимаю костный лоскут. Осторожно, хрупкий. Края берегите. И...
Он медленно наклонился вперед, все еще держа в руке овальный кусок кости сантиметров пятнадцати в длину, и уставился в зияющее отверстие.
— Это что за хрень?!
Как по команде, все в операционной вытянули шеи, чтобы посмотреть. Ординатор, медсестра, анестезиолог, практикантка — все уставились на аномалию.
Твердой мозговой оболочки, по сути, не было. А без этой защитной мембраны правое полушарие мозга было обнажено и видно в мельчайших деталях. И каждая деталь была неестественной.
Под плёнкой слизи круглые, морщинистые извилины мозга были не бледно-розовыми, как положено, а густого, синюшно-фиолетового цвета, почти черного. А вместо красных кровеносных сосудов по складкам и в бороздах мозгового ландшафта проступали тонкие, ветвящиеся линии цвета полированной бронзы.
— Игорь Борисович, — спросила нервная молоденькая медсестра, — что с ним не так?
— Считаете, инфекция? — предположила ординатор.
Столетов отрицательно покачал головой.
— Ни одна инфекция ничего подобного не делает с мозгом. И как он вообще ещё жив? Я никогда не видел ничего подобного...
Он наклонился ближе, почти загипнотизированный блестящими металлическими линиями на плоти.
И тут мозг шевельнулся.
Столетов ахнул, а медсестра вскрикнула. Слизкий мозг словно перекатился внутри черепа. Тело пациента на столе забилось в конвульсиях, конечности в фиксаторах резко задергались, а приборы хором взорвались в приступе тревожных сигналов.
— Сердце сбивается с ритма! Давление падает! — крикнул анестезиолог.
Тело на столе резко обмякло. Кроме его головы. Она дернулась, изо рта и ноздрей хлынула тёмная кровь. Кардиомонитор показал ровную линию.
Одна из медсестер в ужасе отшатнулась, опрокинув лоток с инструментами. Столетов остался стоять на прежнем на месте, его глаза были широко раскрыты, взгляд прикован к зияющей дыре, откуда теперь выталкивались темные, жилистые щупальца нервов, выползая наружу и шлепаясь по бокам головы.
Это выглядело так... словно мерзкий спрут протягивал свои многочисленные мокрые щупальца. Бронзовые нити поблескивали внутри каждой извивающейся нервной тентакли.
— Код! Вызывайте...
— Какой код?!
Щупальца натянулись, и темный орган внутри потянулся вверх, вываливаясь через отверстие в черепе. Вскоре фиолетовый мозг Израила Геровака полностью выбрался наружу и уселся на опустевшую голову. Его глянцевая, морщинистая поверхность блестела в резком свете хирургических ламп.
На мгновение в операционной воцарился хаос. Медперсонал бился друг о друга, мониторы дико пищали, визжали голоса.
Пока тонкие бронзовые прожилки в ткани мозга не засветились. Гипнотические волны света и мрака пробежали по его поверхности, создавая узоры, похожие на окраску охотящейся каракатицы.
Все присутствующие резко замерли и замолчали, взгляд застыл, их остекленевшие глаза наполнились слезами, пока призрачное сияние сканировало комнату. Через несколько секунд световое шоу прекратилось, врачи и медсестры вышли из транса, хватая ртом воздух.
— Будь я проклят, — пробормотал Столетов, не сводя глаз с мозга, откладывая костный лоскут и поднимая скальпель. — Что ты такое?
Мозг содрогнулся, стряхивая с себя капли слизи, а свисающие из его основания нервы заизвивались, как мокрые новорождённые змеёныши.
— Игорь Борисович, — прошептала ординатор, придвигаясь ближе к Столетову, — может, не стоит...
— Ш-ш-ш, это же просто поразительно.
Мозг задрожал, слегка качаясь влево и вправо. Один из его жилистых нервов поднялся вверх, повиснув в воздухе, как тянущийся усик виноградной лозы. Он начал растягиваться в сторону Столетова.
Хирург усмехнулся, в его глазах заискрилось безумное любопытство. И он протянул руку со скальпелем навстречу.
Липкий кончик нерва скользнул мимо металлической рукоятки скальпеля, а затем коснулся тыльной стороны перчатки Столетова. Он вздрогнул, но усмешка не исчезла, а наоборот — стала шире, ещё сильнее растянув рот под маской.
И тут мозг резко дернулся, нерв словно хлыст, обвил запястье Столетова. Сжимая его. Скручивая.
Врач взвизгнул от боли, его кулак ещё крепче сжал скальпель. Одна из медсестер упала в обморок. Ординатор ахнула и шагнула вперед, чтобы помочь, но освобожденный мозг дернулся, и нерв резко рванул влево, выбивая Столетова из равновесия.
Он беспомощно смотрел, как его собственная вытянутая рука беспомощно взмыла вверх и с какой-то дикой, яростной силой полоснула лезвием скальпеля по горлу ординатора.
— БОЖЕ МОЙ! — заорал анестезиолог, вскакивая на ноги.
Ординатор судорожно схватилась за хлещущую фонтаном крови шею и рухнула на практикантку, которая, взвизгнув, оттолкнула от себя окровавленную женщину и затряслась всем телом.
Операционная медсестра бросилась к Столетову, пытаясь схватить его за запястье, но другое щупальце-нерв метнулось к инструмента, схватило перфоратор и вонзило его в ладонь медсестры. Она скривилась и застонала, когда окровавленный кончик сверла вылез из тыльной стороны её руки.
Анестезиолог попытался бежать к входной двери, но ещё несколько нервов быстро присекли попытку, накинули петлю из пластиковой трубки ему на грудь и рванули назад.
Практикантке «повезло» больше остальных. Перепрыгнув через тело ординатора, она тоже рванула к двери, но вдруг застыла, врезалась в неё и сползла по металлической поверхности с рукояткой скальпеля, торчащей из позвоночника. Рука доктора, управляемая неведомой тварью, с невероятной точностью метнула его через всю комнату.
Столетов упал на колени, задыхаясь от шока. Нерв все ещё сжимал его запястье. Испуганно посмотрел направо, где анестезиолог, опутанный трубками, корчился, пока ветвь нервов, вооруженная длинным хирургическим зондом, снова и снова вонзалась в его голову, шею и плечи. Затем повернулся налево, где медсестра схватив металлический табурет отчаянно пыталась отбиться им от нервов, которые бросались на неё, словно жалящие гадюки.
С яростным воплем медсестра рванулась вперёд, к операционному столу, замахиваясь табуретом, в попытке раздавить им мозг. Но в последний момент чудовищный орган соскользнул в сторону, шлепнувшись на столешницу. В место него табурет обрушился на пустую голову, с отвратительным хрустом размозжив череп трупа старика.
Медсестра вздрогнула, судорожно вздохнула и попыталась снова замахнутся табуретом, но несколько нервов уже вцепились в его ножки. Мозг провернулся словно акробат. Так, что его нервы вырвали табурет из её рук, а затем впечатали ей же в лицо. Медсестра мешком рухнула на пол.
— Этого не может быть, — прохрипел Столетов, глядя, как нервы отбросили табурет в сторону, а затем повернулись и все как один потянулись к нему. — Это невозможно...
Теплые, мокрые, оплетенные бронзой нервы обвились вокруг его шеи, сдавливая, пока его хрипы не стихли, щеки не стали фиолетовыми, а глаза не закатились вверх. Сдавливая, пока оторванная голова Игоря Столетова с глухим стуком не упала на пол, а следом за ней, мгновением позже, не рухнуло его обмякшее, в хирургическом халате и банных штанах, тело.
Усевшись на краю операционного стола, мозг расслабил свои нервы. Тонкие бронзовые прожилки в его фиолетовой плоти снова засветились, пульсируя, чтобы снова осмотреть комнату и убедиться, что все эти дураки, все эти тела, которые он просканировал раннее и счел их непригодными для своей жизненно важной цели, мертвы и больше не представляют для него угрозы.
Закончив процедуру, мозг с помощью своих слизких нервов сантиметр за сантиметром потащил себя к краю стола, вниз по ножке и, подобно улитке, пополз к двери.
***
В больничном коридоре, громко всхрапнув, очнулся задремавший Пашка. Он присел на диванчике, почесал живот. Зевнул и повернулся, чтобы посмотреть на сумку шефа, потом на дверь операционной, которая, казалось, была слегка приоткрыта.
Хм?
Он моргнул, сонный взгляд скользнул куда-то вниз... на пол, где что-то двигалось. Что-то тёмное, мокрое и круглое, с тонкими, жилистыми щупальцами снизу, которые с мерзким звуком шлёпали вперёд, волоча неведомую мерзость по полу.
Ох ты ж...
Подползая, тварь остановилась рядом с его кроссовками. Затем маленькие линии на её поверхности засияли психоделическими узорами.
— Ни фига себе...
Огоньки погасли, и жилистые щупальца пришли в движение, заскользив по его обуви и дальше вверх по голым икрам. Пашка хихикнул. Щекотно.
Затем щупальца напряглись, потянули, и мозг, развернувшись, направился обратно в операционную, утаскивая Пашку за собой.
***
У главного входа в больницу у черного лимузина стоял мужчина в строгом тёмном костюме. Он кого-то ждал, наблюдая, как люди входят и выходят из здания. Когда из дверей появился крупный молодой человек в футболке и мешковатых спортивных штанах, мужчина в костюме не увидел в нём ничего знакомого. Ровно до того момента, пока тот не подошёл ближе.
Внезапно человек у лимузина как струна выпрямился. Он уже заметил каплю крови, стекающую по левой щеке парня от самой линии его сальных светлых волос. Но главное — он разглядел его глаза. Хоть они и были полуприкрыты, поблескивали на солнце бронзовым светом.
Человек в костюме напрягся, а затем, согнувшись в талии, низко поклонился.
— О, древнейший и бессмертный, — возгласил он. — Обрели ли вы новый сосуд, достойный вашего вечного разума?
Молодой человек безразлично кивнул.
— Да, ничтожный мой слуга.
— И как прошел этот переход, мой господин? — робко спросил тот.
— Нормально, — ответил Геровак. — Сосуд оказался совместим с моей нервной системой. На пару десятилетий хватит. Правда, пальцы немного покалывает. Но это мелочи.
Слуга нервно сглотнул.
— Понимаю, о, святейший. Хотя, если вы желаете пересмотреть... возможно, ещё есть время передумать.
Бессмертный жрец заждражённо вскинул бровь на своем испачканном кровью лбу, и слуга тут же согнулся в ещё более глубоком поклоне, едва не касаясь головой земли.
— Я смиряюсь перед вашей мудростью, о, священный.
Затем слуга открыл заднюю дверь лимузина, и как только новое тело его хозяина исчезло внутри, быстро обошёл машину, сел за руль и рванул впёред. Как раз в тот момент, когда вдалеке завыли сирены полицейских машин, на всех парах мчащихся к больнице.
На заднем сиденье Израил Геровак провёл ладонью своей новой плоти по обивке сидения, ухмыляясь от ощущений. Сегодняшний выбор тела был, пожалуй, немного странным, учитывая могущественные сосуды, которые он обычно выбирал в прошлом. Личности, которые есть во всех учебниках по истории.
Но сейчас это его совсем не беспокоило. Он принял решение. А он никогда не менял своих решений.
Он всегда менял лишь всё остальное вокруг.