Есть темы, о которых люди часто молчат, потому что для них они неприличны и стыдны самим фактом своего существования.
Например, как можно говорить о сексуальном желании там, где живет горе?
Как можно признаться, что после смерти любимого человека внутри поднимается не только тоска, пустота, леденящая тишина, но ещё и мучительный, почти яростный телесный жар?
А он поднимается и пугает. Это явление в разговорной речи называют вдовьим огнём.
Название звучит так, будто его произносят в полутёмной комнате, где свеча догорает рядом с траурной лентой. В культуре всегда был этот мотив: странное соседство смерти и жизни, боли и телесности, утраты и внезапного всплеска желания. Как будто рядом с Танатосом непременно встаёт Эрос и говорит: «Я ещё здесь».
И хотя переживается такое состояние порой именно как наваждение, с медицинской и психологической точки зрения ничего мистического в этом нет.
Когда человек теряет близкого, особенно партнёра, рушится не только привычная жизнь. Рвётся очень глубокая связь: эмоциональная, телесная, эротическая, бытовая. Исчезает не просто «любимый человек». Исчезает тот, рядом с кем можно было спать, дышать, касаться, быть желанным, быть в близости.
Психика и тело реагируют на это очень сложно.
С одной стороны, горе — это сильнейший стресс. Нервная система работает на пределе, меняется гормональный фон. Тело может метаться между оцепенением и перевозбуждением. У кого-то на этом фоне всё гаснет.
А у кого-то, наоборот, вспыхивает желание — как будто организм в панике ищет способ снова почувствовать жизнь, тепло, контакт, разрядку.
Если брать психологическую составляющую, то секс в такие периоды может становиться не удовольствием, а попыткой не провалиться в небытие.
Почувствовать себя живым и вернуться в тело. Хоть ненадолго перестать быть тем, у которого умер любимый, и снова стать просто человеком — тёплым и дышащим.
Иногда вдовий огонь — это ещё и протест против смерти. Очень древний, телесный и почти животный. Смерть пришла и отняла. А жизнь внутри отвечает: «Я всё ещё хочу. Я всё ещё могу».
И вот тут многих накрывает стыдом. «Как я могу этого хотеть?»
«Я что, предаю память?» «Со мной что-то не так?»
Нет. С вами не обязательно что-то не так. Это не делает вас холодным, распущенным, бессердечным. Человек может одновременно горевать и хотеть. Плакать и возбуждаться. Любить умершего и чувствовать сильный голод по телесной близости.
Психика вообще устроена не как строгая бухгалтерия. В ней рядом могут уживаться очень противоречивые вещи.
Что с этим делать?
Прежде всего — не пугаться. Не тащить себя на внутренний трибунал.
Не клеймить себя, когда и так слишком много боли.
Дальше — постараться понять, что именно с вами происходит.
Это про желание? Про тоску по прикосновениям? Про попытку заглушить боль? Про потребность в подтверждении, что вы еще живы и нужны?
Иногда ответ на этот вопрос очень отрезвляет и очень помогает.
Важно также не идти за этим огнём вслепую, как за факелом в темном лесу. Потому что в таком состоянии можно броситься в случайные связи, в опасные истории. И после этого может прийти не долгожданная легкость, а пустота.
Если это состояние пугает, вызывает стыд, толкает на разрушительные поступки — с ним очень полезно идти в психотерапию. Не для того, чтобы «запретить» себе желание. А для того, чтобы понять его смысл, вернуть себе опору и прожить всё это без дополнительного саморазрушения.
Потому что вдовий огонь — это часто не про распущенность. А про то, как жизнь, прижатая смертью к самой земле, всё равно пытается гореть.
И вместо вопроса: «Как мне это в себе запретить?» лучше спросить: «О чём именно сейчас кричит моя живая часть?»
Иногда в этом крике много боли, одиночества и жажды тепла. А иногда это будто кричит сама жизнь, которая, несмотря ни на что, не согласна гаснуть.
©Вероника Малова