Звонок раздался в восемь утра. Воскресенье. Единственный день, когда Надежда позволяла себе лежать до девяти.
– Надь, я заеду через час. Удочку забыл у тебя в кладовке.
Она села на кровати. Потёрла лицо ладонями. За окном капал дождь, и подоконник был в мелких каплях – она вчера забыла закрыть створку.
– Егор, нет никакой удочки.
– Есть. Зелёный чехол, длинный такой. Я точно помню.
С развода прошло два года, а он помнил, где у неё что лежит. Двадцать шесть лет вместе – и четыре его визита «за вещами» после развода. Сначала – за курткой. Потом приезжал за коробкой инструментов: она вынесла её в коридор, а он на пороге обиделся, что она «даже чаю не предложила», и уехал без коробки. Так она и стояла в кладовке. В прошлом году – заявился за старым свитером, который Надежда уже отнесла в пункт сбора. Теперь – удочка.
– Не приезжай, – сказала она. – Я посмотрю. Если найду – оставлю у двери.
– У какой двери? Там же украдут.
– Значит, и смысла нет. Не приезжай.
Она положила трубку. Встала. Прошла на кухню босиком. Плитка холодная – она шагнула на коврик. Чайник. Кружка. Три ложки сахара. Егор все двадцать шесть лет ворчал, что она «портит чай»: одна ложка, максимум полторы. Теперь можно было класть три. Никто не считал.
В кладовке она нашла коробку с инструментами Егора – тяжёлую, запылённую, с оторванной ручкой. Рядом – пакет со старыми шторами, три банки засохшей краски и лыжные палки без лыж. Удочки не было. Ни зелёной, ни серой, никакой.
Надежда вернулась на кухню. Чай заварился, потемнел. Она сделала глоток, обожгла нёбо.
Телефон пискнул. Сообщение в мессенджере.
«Скучаю. Может всё-таки заеду?»
Она поставила кружку. Посмотрела на экран. Буквы крупные – Егор так и не научился переключать размер шрифта. И точку ставил после каждого предложения, как будто писал заявление.
Не ответила. Закрыла мессенджер. Допила чай.
За окном дождь стих. Воскресенье продолжалось – тихое, пустое, только её.
К полудню она перемыла полы в коридоре, разобрала верхнюю полку в шкафу и нашла старую фотографию: они с Егором на море, две тысячи второй год. Ей тридцать, ему тридцать два. Загорелые, худые, смеются. Артёмке на фото четыре года – сидит на плечах у отца, держится за уши.
Она убрала фотографию обратно в шкаф.
***
В понедельник после работы Надежда зашла в магазин у дома. Хлеб, молоко, яблоки. На кассе стояла Фаина Петровна – соседка с третьего этажа. Семьдесят два года, платок на голове, кошелёк на молнии. Фаина Петровна знала про каждого жильца в подъезде больше, чем паспортный стол, и свои знания раздавала бесплатно.
– Надюш, подожди, вместе дойдём.
Они шли по двору. Тополя уже зеленели, и воздух пах влажной корой.
– Я тебе скажу, но ты не злись, – Фаина Петровна понизила голос.
– Говорите.
– Вчера твой бывший стоял у подъезда. Минут двадцать. Курил, на окна твои смотрел. Я из-за шторы видела. Потом сел в машину – серебристая такая, с вмятиной на крыле – и уехал.
Надежда переложила пакет из одной руки в другую.
– Пусть смотрит.
– А ты не боишься? Мало ли что у него на уме.
– Чего мне бояться? Он не маньяк. Он просто не может определиться, где ему лучше. Второй год определяется.
Фаина Петровна посмотрела с прищуром.
– А ты определилась?
– Давно.
Они вошли в подъезд. Лифт не работал – третий раз за месяц. Фаина Петровна пошла пешком на третий. Надежда – на четвёртый.
У двери стоял пакет. Белый, без надписей. Внутри – бутылка вина и открытка: «Прости. Егор».
Надежда подняла пакет. Занесла в квартиру. Вино поставила в холодильник. Открытку прочитала ещё раз. Почерк крупный, наклон вправо, буква «р» с хвостиком – она четверть века читала этот почерк на записках, заявлениях, квитанциях. Теперь – на открытках с извинениями.
Она положила открытку в ящик стола. В тот самый, где лежала расписка. На Егора был оформлен гараж – достался от его отца. Когда понадобились деньги на ремонт, он попросил у Надежды. А расписку сама Надежда настояла написать: к тому моменту она уже видела, что брак трещит, и хотела, чтобы документ был. Он подписал, посмеялся: «Какая ты у меня недоверчивая стала». Через месяц подал на развод. Денег так и не вернул – ни копейки.
Она закрыла ящик.
***
В среду пришла Ирина – подруга с институтских времён. Тридцать один год дружбы, и за весь этот срок она ни разу не пришла с пустыми руками. Сегодня в руках – банка домашнего варенья и вопрос, который она задавала каждые две недели.
– Он вернул деньги?
– Нет.
– Триста сорок тысяч, Надя. Ты ж эти деньги три года из зарплаты откладывала. На свою машину. А отдала на его гараж. И ведь знал, что уходит, – а взял.
– Я не знаю, знал он или нет.
– Знал. Мужики всегда знают. Они ещё живут с тобой, а уже прикидывают, как будут жить без тебя. Только деньги занять успевают.
Ирина поставила банку на стол. Сливовое варенье, тёмное, густое, с корицей.
– Надя, ты понимаешь, что он тебя использует? Приезжает «за вещами» – это повод увидеться. Пишет «скучаю» – это крючок. Вино под дверь ставит. А деньги не возвращает, потому что пока ты ждёшь – ты на привязи.
Надежда достала две ложки. Открыла банку. Варенье пахло августом – тем самым, когда они с Ириной варили его на даче, а осы лезли в таз.
– Я не на привязи.
– Тогда заблокируй его. Везде. Телефон, мессенджер. Чтоб ни звонка, ни буквы.
Надежда посмотрела на телефон. Открыла мессенджер. Контакт «Егор». Четыре сообщения за два месяца – все от него. «Как дела?» «Можно позвонить?» «Скучаю. Может заеду?» И последнее, вчерашнее: «Ты получила вино?»
Ни одного ответа от неё.
Она нажала «Заблокировать». Экран мигнул. Готово.
– Вот, – сказала она.
– Молодец. Тридцать лет тебя знаю – ты всегда делаешь правильно, но на полгода позже, чем нужно.
Они ели варенье ложками, без хлеба. Говорили про сына Надежды – Артём недавно переехал на съёмную квартиру, нашёл что-то за двадцать две тысячи на окраине. Про дачу – пора ехать, грядки сами себя не вскопают. Про начальника Ирины, который сорок минут объяснял на планёрке, почему премии не будет, и использовал слово «оптимизация» одиннадцать раз.
Тихий вечер. Нормальный. Такой, какие Надежда научилась ценить.
Телефон зазвонил в девять. Номер незнакомый. Код города – местный.
– Алло?
– Это Надежда? – голос молодой, резкий, с вибрацией на согласных. – Бывшая жена Егора?
– Кто это?
– Кристина. Нам надо поговорить. Это важно.
Ирина опустила ложку на стол. Надежда поймала её взгляд, нажала кнопку громкой связи и положила телефон на стол.
– Я вас слушаю.
– Вы можете отстать от моего мужчины?
Надежда откинулась на стуле. Потолок белый, ровный, без трещин – она сама белила в январе.
– Простите?
– Не надо строить невинность. Он вам пишет, вы не отвечаете – это такая игра, да? Молчание – тоже ответ. Тоже приманка.
– Кристина, я заблокировала его двадцать минут назад. Навсегда.
– Ну конечно. А до этого переписывались.
– Он мне писал. Я не отвечала. Ни разу.
– А визиты? Он от вас возвращается задумчивый каждый раз. Вы ему голову морочите!
Ирина вытянула руку к телефону – Надежда покачала головой. Сама.
– Кристина, я ему не пишу. Не звоню. Не зову. Он приезжает сам. Я говорю «не приезжай» – он приезжает. Вино ставит у двери. Я его не просила. Это не моя проблема. Ваша.
– Моя проблема – это вы!
– Ваша проблема – это он. И если вы не видите разницу – мне вас жаль.
Тишина. Три секунды. Пять. Дыхание в трубке – частое, неровное.
– Я приеду к вам, – сказала Кристина. – И мы поговорим нормально. Лицом к лицу.
Гудки.
Ирина положила ложку.
– Она серьёзно?
– Похоже, да.
– И что ты будешь делать?
Надежда встала. Подошла к окну. Двор был пустой, фонарь горел тускло, на лавочке у подъезда кто-то забыл зонт.
– Ничего. Буду жить.
***
Четверг. Надежда сидела на работе – отдел кадров в районной администрации. Заполняла табели, подшивала отчёты. Телефон лежал экраном вниз.
В обед позвонил Артём.
– Мам, батя вчера мне звонил. Просил, чтобы я передал тебе – он хочет поговорить. Говорит, ты его заблокировала.
– Верно. Заблокировала.
– Я ему сказал, что не буду посредником. Он обиделся.
– Переживёт.
Артём помолчал. Потом сказал тише:
– Мам, его девушка – Кристина эта – она мне тоже звонила. Спрашивала твой адрес.
Надежда выпрямилась на стуле.
– Ты дал?
– Нет, конечно. Но она его и так может узнать. Батя ведь к тебе ездил – она могла проследить.
– Она мне звонила. Грозилась приехать.
– Мам, может, я у тебя несколько ночей переночую? На всякий случай.
– Нет. Я справлюсь.
Она положила трубку. Табели подождут. Вышла в коридор, к автомату с водой. Набрала стакан. Холодная, без газа.
В пятницу вечером позвонила Фаина Петровна.
– Надюш, я тут кое-что слышала. Днём у нас на лестнице чужие шаги, каблуки. Я в глазок глянула – никого, прошли мимо моего этажа. Я выглянула на лестницу. Поднялась тихонько на полпролёта – а там девушка в белом пальто стоит у твоей двери. Молодая. Слушает. Минут пять стояла. Потом ушла.
Надежда стояла у плиты, мешала гречку.
– Спасибо, Фаина Петровна.
– Я тут живу сорок лет. Чужие по площадкам не ходят. Если придёт ещё раз – я ей скажу.
– Не надо. Я сама.
Она помешала гречку. Выключила плиту. Достала тарелку.
В субботу Надежда вытащила коробку с инструментами Егора из кладовки. Поставила у входной двери. Рядом положила пакет с вином и открыткой. Всё его. Всё – к выходу.
Позвонила Ирине.
– Ира, если Кристина приедет – я готова.
– Надя, ты уверена? Может, просто не открывать?
– Не открывать – это снова прятаться. Хватит, я напряталась.
***
Воскресенье. Две недели после звонка про удочку.
С утра Надежда мыла окна. Четвёртый этаж, три окна, каждое – двадцать минут. Она любила это – тряпка, уксусный раствор, скрип чистого стекла. Руки мокрые, солнце бьёт насквозь, и комната становится прозрачной.
К одиннадцати окна сияли. Она переоделась, убрала волосы. Заварила чай. Три ложки сахара.
В два часа дня раздался звонок в дверь.
Надежда посмотрела в глазок. Белое пальто. Нарощенные ресницы. Губы сжаты в полоску.
Она открыла.
Кристина стояла на коврике перед дверью. Каблуки добавляли сантиметров восемь, но Надежда всё равно была выше. Духи сладкие, тяжёлые, как пересахаренный ликёр.
– Здравствуйте, – сказала Надежда.
– Нам надо поговорить.
– Говорите.
– Вы не пригласите войти?
– Нет.
Кристина дёрнула подбородком. Достала телефон. Повернула экран.
– Вот. Его переписка с вами. «Скучаю. Может заеду?» Четыре сообщения за два месяца. Вы ни разу не ответили.
– Верно. Потому что мне нечего ему сказать.
– Нечего? А зачем тогда дверь открывали, когда он приезжал?
– Не открывала. В последний раз – не открыла. А до этого – выходила сказать «забирай вещи».
Кристина сунула телефон в карман. Плечи напряжены, пальцы сжимают ремешок сумки.
– Вы его отпустите или нет?
– Кристина, – Надежда заговорила ровно, как говорят с людьми, которые не слышат с первого раза. – Я объясню один раз, и больше повторять не буду. С Егором мы прожили двадцать шесть лет – и хватит. Я его не зову. Не пишу. Не жду. Я заблокировала его номер. Это не я к нему лезу. Это он от вас бегает ко мне. И вам с этим жить, не мне.
Этажом ниже скрипнула дверь. Фаина Петровна слушала.
– И что? – Кристина прищурилась. – Это значит, что он вас любит. А вы – играете.
– Это значит, что он не умеет отпускать. Ни вещи, ни людей. Я это наблюдала полжизни. Старые кроссовки, сломанный вентилятор, журналы за девяносто восьмой год – всё хранил. Выбросить не мог. Людей – тоже.
Кристина моргнула. Ресницы дрогнули – длинные, неестественные, как два веера.
– Это неправда.
– Хотите правду?
Надежда нагнулась. Подняла коробку с инструментами – тяжёлую, с пылью на крышке. Поставила на пол перед Кристиной. Рядом – пакет с вином и открыткой.
– Вот его вещи. Стоят в моей кладовке с самого развода. Вот вино с запиской «прости». Забирайте. И передайте ему, что я жду назад триста сорок тысяч рублей, которые он занял у меня на ремонт гаража. За месяц до того, как уйти. Расписка с его подписью – в моём столе. Ни рубля не вернул.
Кристина побелела. Не от злости – от растерянности. Это было видно по тому, как она перестала сжимать сумку, и руки повисли.
– Какой долг?
– Триста сорок тысяч. Можете спросить у него. Хотя, зная Егора, он скажет, что не помнит. Или что я сама ему должна.
– Он так и сказал, – тихо произнесла Кристина. – Что вы ему деньги должны.
– Наоборот. Ровно наоборот.
На площадке повисла тишина. Снизу не доносилось ни звука – Фаина Петровна не шевелилась. Где-то на первом этаже хлопнула входная дверь.
Шаги. Тяжёлые, быстрые. По лестнице – вверх.
Егор поднялся на площадку. Запыхался. Увидел Кристину – остановился на полушаге. Увидел Надежду в дверном проёме, потом коробку и пакет с вином у ног Кристины – и вся краска ушла с лица.
– Крис, ты что тут делаешь?
– А ты? – она повернулась к нему. – Ты сказал, что едешь в автосервис.
– Я – я просто проезжал мимо –
– Мимо? Автосервис в другой стороне. Ты сделал крюк и врёшь мне в глаза.
Он перевёл глаза на Надежду.
– Надь, я –
– Егор, – она не повысила голос. Говорила как на работе, когда объясняет новому сотруднику, где лежат бланки. – Забирай свои инструменты. Забирай своё вино и девушку. И верни мне триста сорок тысяч. Хватит.
Он стоял. Руки в карманах.
Кристина повернулась к нему. Голос стал другим – низким, без крика.
– Я нашла твои сообщения две недели назад. Ты клялся, что это старое. Что сейчас ты ей не пишешь, не ездишь к ней. Ты клялся, что она тебе ещё и денег должна.
– Крис, подожди, это не так –
– А как?! Ты сейчас стоишь здесь, у её двери. Скажешь ещё, что и вино не ты приносил? Какие из твоих слов были правдой, Егор?
Её голос взлетел и отразился от стен. На пятом этаже щёлкнул замок – кто-то выглянул и сразу закрыл.
Егор втянул голову в плечи. Эту позу Надежда знала наизусть – так он выглядел каждый раз, когда попадался. Невыплаченный кредит, помятое крыло машины, забытый день рождения сына.
Надежда сделала шаг назад. Взялась за ручку двери.
– Разбирайтесь. Это ваша история. Не моя.
Она закрыла дверь. Тихо. Замок щёлкнул дважды.
Через дверь – голоса. Шипение Кристины, бубнёж Егора. Стук каблуков вниз по лестнице – быстрый, злой. Его шаги – за ней, тяжёлые, виноватые. Хлопок подъездной двери. Тишина.
Надежда прислонилась к стене в коридоре. Прижала ладонь к груди. Сердце стучало крупно, гулко, как в пустой комнате.
Постояла минуту. Выдохнула.
Прошла на кухню. Налила воды из-под фильтра. Выпила залпом. В груди отпустило. Впервые за полмесяца – отпустило.
Телефон зазвонил.
– Мам, ты в порядке? – Артём.
– Да. Откуда знаешь?
– Фаина Петровна мне написала. Говорит, ты была как генерал на плацу.
Надежда фыркнула. Посмотрела на чистые окна. Солнце стояло высоко, и вся комната была залита ровным, спокойным светом.
– Я просто сказала, как есть.
– А раньше не говорила?
– Раньше – нет.
Она положила трубку. Вымыла кружку. Поставила на сушилку.
Тихо.
***
Прошло три недели. Егор не звонил – заблокирован, да и не с чего. Кристина не появлялась. Коробку с инструментами Надежда вынесла к мусорным бакам на четвёртый день. Вино отдала Фаине Петровне – та не отказалась.
Артём заехал в субботу. Привёз помидоры с рынка – красные, крепкие, пахнущие землёй. Помогал вешать карниз в кухне, который Надежда купила ещё в феврале. Между делом сказал:
– Батя расстался с Кристиной. Перебрался к бабушке. Звонил мне вчера – просил узнать, как ты.
– А ты?
– Сказал, что ты живёшь. И всё.
Надежда убирала помидоры в холодильник. Каждый – отдельно, чтобы не мялись.
– Правильно сказал.
Фаина Петровна подтвердила через день: Егор снова приходил. Не к подъезду – к дому напротив. Сидел в машине. Смотрел на окна четвёртого этажа. Через полчаса уехал.
Долг не вернул. Расписка так и лежала в ящике стола.
В среду Надежда достала расписку. Разгладила на столе. Почерк Егора – крупный, корявый, с наклоном вправо. Та самая буква «р» с хвостиком.
Она набрала юриста, который вёл их развод.
– Алексей Иванович, у меня вопрос по возврату долга. Расписка на руках, срок давности не вышел.
– Присылайте, посмотрю.
Сфотографировала. Отправила. Убрала в ящик.
Вымыла руки. Вытерла полотенцем. Посмотрела в окно.
Следующее воскресенье – через три. Можно будет встать поздно, никуда не спешить, ни перед кем не оправдываться. Никто больше не позвонит в восемь утра «за удочкой».
У кого было такое же – муж ушёл, а покоя от него нет? Поделитесь, как справлялись.