(Фантастика. «ХиЖ» 2026 №3)
— Приз, полагаю, уже в моей дорожной суме, — хвастливо сказал Гаусельм, откладывая свой трехструнный ребек. — Слушая мою балладу, дамы будут рыдать, рыцари мечтать о новых подвигах, а король возгордится своим родом.
Барон Фернан отставил свой кубок, вытер губы и сказал:
— Все менестрели будут петь о подвигах, о красивых дамах и о розах.
— Нет, — ответил Гаусельм. — Я нашел верную тему. Герой моей баллады — король Ги де Саорж, славный рыцарь, дед нашего короля Дальфина — узнав, что в замке заточили красавицу виконтессу де Рошешуар, отважно бросается на выручку. С малым отрядом он встречает войско своих врагов и убивает предводителя, злодея графа Изоарда. Ночью в одиночку он проникает в замок и освобождает виконтессу. Ему приходится преодолеть три кольца охраны, причем второе кольцо составляли демоны. Побеждает герой, торжествует любовь! На обратном пути я привезу вам серебряный лихнис — приз победителю!
— На юге сей цветок зовут адонисом, а в наших краях стародубкой, — сказал барон Фернан. — Серебро не идет ему: лишает яркости.
— Серебро — цвет Луны. Скоро Луна станет полной и будет напоминать рыцарский щит. С этим щитом я и вернусь. Пойду спать, выезжаю завтра утром.
— Куда спешить? Состязание через неделю, а до замка три дня пути.
— Я хочу сделать крюк и заглянуть в места, где происходили события моей баллады. Там я напишу свои лучшие строки, — сказал Гаусельм и ушел.
Молодая баронесса, сидевшая с рукоделием у камина, оторвалась от вышивки и спросила мужа:
— Благородного ли происхождения Гаусельм?
— Возможно да, возможно нет, — усмехнулся барон. — Гаусельм то ли одиннадцатый, то ли двенадцатый ребенок в семье. Кое-кто считает, что Гаусельм бастард, а его мать — дочка ремесленника. Поговаривали также, что у его матери была любовная связь с одним из принцев.
Во всяком случае, он самый младший в семье и наследство ему не достанется. Но он храбр. В возрасте двенадцати лет ушел в крестовый поход, где был оруженосцем у Готфрида Монферратского. И таланта ему не занимать.
Гаусельм пустился в дорогу на рассвете. Путь лежал к замку Фоголи, где когда-то держали в плену виконтессу де Рошешуар. Ныне замок лежал в руинах.
Гаусельм лукавил, когда говорил, что сочинил всего лишь пару куплетов. Баллада была завершена, но хотелось дописать кое-что под впечатлением мест описываемых событий. Гаусельм всегда стремился к совершенству.
Тем временем король Дальфин в своем замке поинтересовался у министра двора, кто из менестрелей прибудет на состязание.
— Пеун Меделанский, Лаварим из Тагены, — начал перечислять тот. — Арнаут де Падрас уже прибыл. Точно приедут Гаусельм Вендаторнский, Вильфрид фон Зоммерштеттен и Пфарбурш. Возможно, примет участие Гугон из Блая. Еще множество менестрелей бесславных, сир, чьи имена вам ничего не скажут.
— Арнаут де Падрас, — усмехнулся король, — будет широко гулять во всех тавернах пять дней. Гугон из Блая — вот кто фаворит. Это лучший из менестрелей, кого я когда-либо слышал. Хотя и шутливые песенки Пфарбурша мне нравятся. Рад буду видеть Гаусельма. Он встречался мне в Палестине во время крестового похода. Гаусельм тогда был еще совсем юн и пел о любовных похождениях рыцарей среди восточных дев. Песни были… — Король Дальфин затруднился в подборе нужного слова и пощелкал пальцами. Министр понял по-своему и захихикал. — Да нет же, — рассердился Дальфин. — То, чем он развлекал в своих песнях, было нормально для вояк в походе. А вот то, что песни были… — король наконец-то нашел слово, — …отчасти богохульными, и это на Святой земле в Святом походе, меня покоробило.
Гаусельм засветло добрался до деревушки в одной лиге пути от развалин замка Фоголи, выбрал дом, выглядевший богаче других, договорился с хозяином о ночлеге. Его накормили крестьянской похлебкой, Гаусельм рассказал, кто он и зачем приехал. Хозяин дома неодобрительно покачал головой.
— Плохая это затея, осмотр руин замка. Чертовщина там творится по ночам, особенно — в полнолуние.
Гаусельм для себя уже все решил. Вечером сел на коня. Хозяин внимательно наблюдал, ни слова не сказал, только в пыль дорожную плюнул.
День выдался жаркий, но с приближением к замку по спине Гаусельма стал пробегать озноб. Потянуло мертвецким холодом. И дышать становилось труднее, словно рядом чадила смолокурня: запах шел горьковатый.
Из-за холма замок еще подсвечивали лучи закатного солнца, а ночь уже навалилась на Гаусельма густой, кромешной пеленой. Доехал Гаусельм до холма и задумался: конь впотьмах среди каменных обломков и рытвин ноги себе переломает. Привязал коня у развалин замковой стены и дальше пошел пешком.
Тут увидел кого-то, идущего ему навстречу — вроде как рыцаря в латах с пылающим огнем внутри доспехов. Жутко стало Гаусельму! Латы шагают, в них полыхает пламя. Однако многое успел повидать Гаусельм, смерти в глаза не раз заглядывал. Достал из мешка трехструнный ребек и заиграл.
Пел Гаусельм о крестовом походе, о плавании за море, о женщинах верных и рыцарях отважных. Когда закончил, из глубины адского пламени раздался голос:
—Давно мне никто даже слова не говорил и уж тем более не пел. Кто ты?
— Я — Гаусельм. А кто ты, рыцарь?
— Я — граф Изоард, рыцарь униженный, преданный и проклятый. Я думал, что полюбил ангела, а оказалось — злую ведьму. Да, я убил почти всю ее родню и над сестрой ее надругался. Но я думал, что они мешают нашему счастью. И вот что обрел: заколдован и обречен вечно гореть в пламени адовом.
— Могу ли я чем-то помочь, сир, чтобы облегчить эти муки?
— Даже если адский огонь внутри моих лат перестанет гореть, я буду терпеть муки всё равно. Разве забуду я, как меня унизил невежественный мужлан? Разве можно забыть, что мои слуги оставили меня умирать? А потом пришла возлюбленная и прокляла меня. За песни твои, за сострадание я сделаю тебе подарок: отныне ты сможешь видеть любящее сердце.
С этими словами граф Изоард повернулся и затерялся во мраке среди руин.
Гаусельм вернулся к дому, где остановился, дверь открылась сразу. Выскочила хозяйская дочка.
— Что ты не спишь? — удивился Гаусельм.
— Мы все не спим. Вдруг вы рассердили демонов! Вдруг явятся к нам сюда.
Гаусельм прошел в дом.
— Расскажи, — сказал хозяин, — видел ли ты что-то?
— В замке я не был, никакого замка там нет, одни развалины. А на холме встретился мне граф Изоард, мучимый адским огнем. Бродит среди руин. Деревне он не опасен.
—Поверь, менестрель, оттого что я знаю, что на холме бродит Изоард, мне ничуть не легче.
Гаусельм пил принесенное хозяйской дочкой парное молоко и размышлял о турнире. Для баллады ночная встреча дала мало. Проговорил вслух:
— Граф говорил о каком-то дерзком мужлане. Кто бы это был?
— Кого-кого, а мужланов в округе побольше, чем графьев.
— И спросить некого,— подосадовал Гаусельм, — все случилось так давно…
— Почему некого? А барон Везитцервельд? Он участвовал в тех событиях.
— Невероятно! — изумился Гаусельм. — Это сколько же лет барону?
— Век или два, — сказал хозяин, будто речь была о чем-то заурядном.
На следующий день Гаусельм отправился в городок Либрец. Там показывал на площади трюки и жонглировал, удивлял зевак фокусами, которым научился у палестинского факира во время крестового похода.
После представления местный бургомистр пригласил Гаусельма к себе. В беседе с бургомистром Гаусельм поведал, что на состязании поэтов собирается петь о юном Ги де Саорже, на что тот неодобрительно сказал:
— Негоже петь о трусе! В городской хронике прямо сказано: встретив отряд под предводительством графа Изоарда, Ги малодушно бежал. Изоард преследовал его и в пылу погони оторвался от основного отряда. Когда он вошел в деревню, его там поджидали враги. Изоард оказался в западне и погиб.
— А что за история с мужланом, унизившим его?
— При чем здесь мужлан? — Бургомистр воззрился с удивлением.
Гаусельм хотел было сослаться на самого графа Изоарда, но вовремя сообразил, что за такое откровение его, пожалуй, обвинят в колдовстве. Поэтому ответил уклончиво:
— Когда-то кто-то рассказывал нечто такое.
— Про это в хронике не сказано. А то, что Ги — трус, написано без обиняков.
Гаусельм доехал до замка Краушард. Он ожидал увидеть ветхие стены и такого же хозяина, но замок выглядел как новый. Более того, с западной стены мастера обдирали старый разросшийся плющ и клали новую штукатурку.
Гаусельм спешился, взял коня под уздцы и проследовал во двор. Встретившийся ему слуга поинтересовался, как о нем доложить хозяевам. Менестрель назвал себя. Услышав имя, слуга отвесил более низкий поклон:
— Вам будут рады, милорд!
На лестнице Гаусельма встретила красивая молодая женщина.
— Что привело к нам знаменитого менестреля? — приветливо спросила дама.
— Я надеялся увидеть барона Везитцервельда.
— Барон сейчас на охоте, гоняет очередного вепря.
— Неужели у барона хватает на это сил? — изумился Гаусельм.
На лице дамы промелькнуло изумление, сменившееся улыбкой.
— Хватает, — рассмеялась дама. — Вам, должно быть, нужен старый барон.
— Мне нужен барон Везитцервельд, соратник короля Ги де Саоржа.
— Вас проведут к нему. Но пообещайте, что вы вернетесь в наше общество.
Слуга вывел Гаусельма обратно во двор и провел в двухэтажное крыло замка. Фрески на стенах, искусная резьба на дверях из валлонова дуба, лестница из каррарского мрамора — всё говорило об утонченном вкусе владельцев.
Менестреля провели в комнату, где у окна сидел старик. Облаченный в лазоревую мантию, он был сухощав и сед, выглядел почти прозрачным. Гаусельм изложил цель своего приезда и поведал сюжет баллады. На сей раз не умолчал и о встрече с графом Изоардом, терпящем адовы муки.
После долгого молчания старый барон заговорил:
— Здесь живут мои внуки, правнуки, внучатые племянники. Их столько, что не протолкнешься. Так и юный Изоард. Он жил среди многочисленной родни и множества слуг. Бедный мальчик. Ему никто не объяснил, что есть зло, а что добро; как отличить любовь от коварства, как распознать ненависть и ревность. Ему не объяснили смысла жизни и значения смерти.
Барон снова погрузился в молчание, а Гаусельм не удержался и спросил:
— Могу я узнать, милорд, сколько вам лет?
— Во времена Ветхого завета люди жители гораздо дольше. Сейчас же все торопятся, спешат. Один я уподоблен праотцам нашим.
— Изоард сказал мне, что его оскорбил какой-то мужлан.
— Не знаю, не помню.
— Городская хроника Либреца называет Ги де Саоржа трусом.
— Я знал его. Отчаянным храбрецом он не был, но и трусости в нем я не замечал. Он ведь пошел в замок Фоголи, чтобы спасти виконтессу де Рошешуар. Пошел ночью. Один. Трус не мог бы так поступить.
— И спас ее, — подхватил Гаусельм.
— Можешь так думать, — ответил старый барон, это прозвучало неожиданно.
Гаусельм не успел уточнить, что имелось в виду, так как пришел слуга и пригласил его к общей трапезе.
Рано утром он покинул замок Краушард. В конюшне барона конь хорошо отдохнул, скакал быстро, и вскоре Гаусельм нагнал в дороге всадника. Это оказался Гугон. Приятели обнялись, после чего поехали бок о бок.
— Не хотел я ехать на это состязание, — признался Гугон. — Другие у меня замыслы. Хочу сам ярмарки и турниры устраивать.
— Как же их устроишь? — присвистнул Гаусельм. — У короля целый дворец для состязания. Приз от короля. А ты хочешь на обычной ярмарке петь?
— Другие люди побогаче королей будут. Ордена рыцарские, вот кто денег накопил. А я и повод придумал красивый, чтобы менестрелей с рыцарями собрать.
На Острове в замке Вудсток томится в заточении принцесса. И вот собираются на лугу под окнами замка менестрели и рыцари. Менестрели поют для прекрасной дамы, а рыцари бьются за честь стать ее кавалером.
— А жить где?
— В шатрах. Рыцари в поле становятся лагерем, и мы сделаем так же. Народ съедется на такое дело поглазеть. Куда люди, туда и торговцы. Торговля идет, рыцари с купцами пожаловали, значит, память о таком останется на века. А кто все устроил? Гугон устроил! На королевский турнир только и еду, чтобы вас, друзей своих и собратьев по ремеслу, повидать да замыслом поделиться.
На развилке Гугон поехал дальше в замок короля Дальфина, а Гаусельм, сославшись на дела, в деревню Вильдшвайнхайн — разузнать про графа Изоарда.
Вечером в таверне не успел задать свой вопрос, как весь пьющий люд загоготал:
— Славно у нас в деревне досталось тому графу!
— Уж отделали его, будь здоров! — громче всех выкрикнул красномордый толстяк.
— И как же так вышло? — подсел к нему Гаусельм.
Вообще-то сквозь крестьянскую толпу рыцарь в доспехах проходил, как матерый кабан проходит через молодой подлесок, сметая все на своем пути.
Так и здесь: если даже засаду устроили, конный рыцарь легко разогнал бы всех.
— Это верно, рыцарь может всю деревню порубить, — согласился мужик. — Да в тот день мастер Вострушек клал черепицу на крыше. Хороша у нас черепица. Прочная, увесистая. И вот слышит Вострушек: скачет кто-то. Рыцарь в красивом плаще. Проскакал деревней и дальше понесся. А за ним следом в деревню влетает рыцарь в позолоченных латах. Вострушек подумал: сейчас не найдет этот рыцарь беглеца и всю злость на деревенских выместит. Что его взяло? Швырнул он в рыцаря черепицей. Тот пошатнулся, но в седле усидел. А Вострушек в него снова запулил, потом еще и еще. Рыцарь его высмотрел, стал грозить. Семь бед — один ответ, взял Вострушек всю корзину с остатками черепицы да как бросит на рыцаря — тот с коня и рухнул. Деревенские поняли, что если рыцарь встанет, то всей деревне конец. А у нас так: если кто упал, его добивают! Ну и началось!
Вся орава местных выпивох загоготала.
— С одной стороны слуги и оруженосцы рыцаря прискакали. С другой — всадник в красивом плаще с подмогой вернулся. Посреди деревни наши рыцаря дубасят, а конники с двух сторон смотрят и с места не трогаются. Тронься они, им друг с другом зарубиться пришлось бы. А рыцарь уже и так павший и битый.
Постояли и разъехались.
— Никто из вас не мог этого видеть. — Гаусельм почуял в рассказе подвох.
Местные опять загорланили:
— Оно, конечно, верно: видеть мы не могли. Нас еще на свете не было. И отцы наши не родились тогда.
Но историю эту у нас рассказывают часто, и знает ее всякий. А так как знает всякий, то и приврать не дадут.
Таверна загудела одобрительно: мол, не дадим соврать.
— И где рыцаря похоронили? — спросил Гаусельм.
— Зачем его хоронить? Он жив остался.
— Как жив? Сами же говорили: били смертным боем всей деревней.
— Мы и сейчас частенько бьем много кого, — засопел краснорожий мужик. — Цыгана-конокрада, бабу-ведьму. Бьем от души, но не до смерти же. А рыцарь в доспехах был. Отвалтузили его до беспамятства, это правда. Кровью харкал, но дышал. Погрузили его на телегу да отвезли на Русалочий луг. Там или сам очухался, или люди из замка, что за озером, ему помогли. А если его русалки утянули, туда ему и дорога. На лугу потом косили, мертвяка там не было. Какая-то женщина его в ту ночь еще искала…
Гаусельм за такой рассказ спел им несколько веселых песенок. Потом подошла служанка и сказала:
— Если интересно тебе, менестрель, поговорить о тех давних делах, поезжай к моему деду. Он хорошо их помнит.
«Что за край долгожителей», — подивился Гаусельм.
— Только утра дождись, — добавила служанка. — Дед в лесу живет. Его считают колдуном, но он не колдун.
Гаусельм полагал, что дед-колдун живет в темной чаще, куда и дороги нет. А оказалось, что тот жил вовсе не в глухомани. Дом его — высокий, просторный, отнюдь не хижина отшельника — стоял на поляне. Неподалеку имелся амбар, в хлеву мычала корова, рядом в подлеске копошились свиньи. Гаусельм крикнул с крыльца: «Хозяин, будь здрав!» — и вошел. На стене висел длинный меч, и Гаусельм сразу все понял.
— Вы — не колдун, вы были королевским палачом. Оттого и живете на отшибе.
Хозяин был стар, но крепок. Он усмехнулся и сказал:
— Был. А с чем ты, гость, пожаловал?
Гаусельм рассказал про балладу и о страдающем графе Изоарде.
— Наслушался ты рассказов разных, а где правда, не разумеешь, — кивнул старик. — Пойдем, сам все увидишь и все поймешь…
Повел старик Гаусельма в лес. Менестрель ожидал, что там будут лесные ведьмы, но увидел обычный колодезный сруб. Старик сказал:
— Загадай, о чем хочешь узнать, то и увидишь.
Исчезли отражавшиеся в воде деревья. Показался чей-то сумрачный лик, и когда на него упал лунный свет, Гаусельм понял, что видит в заточении виконтессу де Рошешуар. В зарешеченное окошко влетел голубь с лоскутом пергамента на лапке. Виконтесса развернула и прочла: «Изоард убит, я освобожу тебя. Твой рыцарь Ги». На каминной полке стояла миска с остатками ужина. Виконтесса произнесла заклинание над горстью каши и бросила ее на пол.
Из норки выскочил мышонок и принялся за еду.
«Молодец! — сказала виконтесса. — Никуда не уходи. Ночь будет веселая…»
В заточении она сидела давно. Ей позволяли заниматься рукоделием —прясть и плести кружева. Виконтесса засунула за пояс веретено, гребень и полотенце, взяла в руки по коклюшке и постучалась в дверь, жалобно причитая: «Стража! Стража!» Охранник за дверью дремал и проснулся от хныканья пленницы. Если бы она кричала, это бы его насторожило. А так — всего лишь плач женщины. «Что случилось?» — спросил стражник. «У меня здесь мышь. Я ее боюсь! Убей ее». Как только охранник открыл дверь, виконтесса нанесла удар, сваливший его без чувств. Виконтесса подхватила мышонка, накрыла полотенцем и произнесла над ним заговор — мышонок превратился в летучую мышь. «Не летай! — приказала виконтесса. — Ползи по кровле и шуми как можно громче». Летучая мышь поползла на крышу и там зашумела по черепице. Виконтесса бесшумно сбежала по лестнице на пролет вниз и притаилась в оконной нише, вжавшись в стену. Вскоре охранник очнулся, осмотрелся, прислушался и закричал: «Мартин! Мартин, чертова ведьма сбежала!» — «Куда? — откликнулся охранник снизу. — Где она?» — «Слышу, по крыше пытается уползти! Лишь бы не сверзилась, нам тогда головы снесут, — запаниковал охранник и запричитал: — Виконтесса! Ваша милость! Вернитесь, ради бога! Сами убьетесь и нас погубите…» Охранники зажгли факелы и стали высматривать беглянку на крыше. Их шум услышали стражники во дворе:
«Что у вас там?» — «Виконтесса по крыше сбежала, бык ее задери!» — «Должно быть, ее там ждет кто-то!» — «Так чего ждешь?! Быстро на ту сторону и хватай всякого, кто попадется!» Охранники умчались. Виконтесса выбежала во двор замка, прикрыла за собой дверь и бросила под нее гребень — тут же выросла металлическая решетка. Виконтесса спряталась в тени служебных построек. Из караулки уже бежала разбуженная охрана. Стражники подергали решетки и успокоилась: «Нет, слава богу, решетка цела», оставшись в уверенности, что раз решетка не взломана, значит, башню никто не покидал, а бежать узница действительно пытается по крыше.
И никого не удивило, что никакой решетки там никогда раньше не было.
Виконтесса пустила всех по ложному следу. Караульные преследовали невидимую беглянку, когда сама она еще находилась у внутренней стены. Самое легкое для нее закончилось. Стражники были обычными людьми и легко проходили через ворота. Виконтесса была колдунья, поэтому ей еще предстояло сразиться с духами, сторожившими арку ворот. Как только она вошла в арку, к ней тут же ринулась свора призраков из стен. Но виконтесса набросила на себя заговоренное полотенце, игравшее теперь для нее роль магической защиты, через которую призраки не могли пробиться. Поражая духов острием веретена, виконтесса пробивалась к выходу.
И пробилась! Переполох в замке усилился. Лишь старый возница дремал на козлах дежурной повозки. Виконтесса подобралась со спины и уколом веретена обездвижила кучера. Оттащила его под стену, сняла с него кафтан и надела на себя вместе с извозчичьей шапкой. Заняла место кучера, опустила голову, словно спит, и притаилась. Донеслись крики: «За стену, за стену улезла!» Послышались команды офицера. Открылись ворота, звякнули цепи — стали опускать мост. Погоня переместилась за пределы замка. Проскакали два всадника. Виконтесса ждала, не шелохнувшись. К повозке подбежали пять солдат, запрыгнули в нее, и кто-то крикнул: «Дрю, старый ты козел, трогай! Пленница наша дёру дала». Виконтесса ухмыльнулась и, не разгибая спины, ударила кнутом по спинам лошадок. Те дернулись и лениво потащили повозку из замка. Стража мало того, что не опознала беглянку в старом извозчике, так еще и поторопила: «Погоняй, Дрю! Погоняй!» Проехав по мосту, виконтесса так хлестнула лошадей, что те встрепенулись и пустились в галоп. Развернувшись к солдатам в повозке, она грозно поднялась в полный рост и крикнула: «Убирайтесь, живо!» Неожиданное превращение старого Дрю в разъяренную беглянку привело солдат в ужас. С криками: «Ведьма! Ведьма!», они на полном ходу соскочили с повозки. Избавившись от лишней поклажи, лошади еще быстрее помчали к лесу, откуда навстречу уже несся рыцарь Ги. Виконтесса запрыгнула в седло приготовленного для нее жеребца, и они понеслись прочь от замка. На Русалочьем лугу нашли неподвижное тело графа Изоарда. Виконтесса подбежала к нему, схватила за плечи, всмотрелась в лицо, вслушалась и сказала: «Жив, негодяй!» — «Я добью его!» — воскликнул Ги, обнажая кинжал. «Невелика доблесть, добить лежачего, — язвительно сказала виконтесса и поцеловала бесчувственного графа в губы. Тот судорожно задышал, закашлялся, открыл глаза, узнал виконтессу: «Любовь моя, ты пришла…» — «Пришла, успела», — с жаром сказала виконтесса и впилась в его губы страстным поцелуем. Пламя из ее рта опалило графа до самых глубин. Он бился в конвульсиях, из остатков сил пытаясь оттолкнуть колдунью, но тщетно — адский огонь заполыхал у него внутри. «Что ты делаешь?» — возопил он. «За то, что ты сделал с моей семьей, будешь страдать вечно», — прокляла его виконтесса. «Они ведь хотели нас разлучить!» — «Это ты разлучил нас! Теперь иди и ищи себе пристанище!» Не выдержав столь чудовищного зрелища, рыцарь Ги вскочил на коня и с воплем: «Будь ты проклята, ведьма!», бросился наутек…
По воде прошла рябь, и Гаусельм снова увидел в колодезной воде отражение деревьев на фоне голубого неба.
Тем же вечером он прибыл ко двору короля Дальфина. К нему тут же явился с кувшином вина граф Кузел. Этот вояка из восточных провинций приглянулся королю во время крестового похода. Еще в походе Кузел полюбил песни Гаусельма, вот и явился выпить за компанию. Похвалив менестреля, Кузел сказал:
— Гугон тут недавно всем рассказывал, будто ты проехал по местам подвигов короля Ги. Советую тебе оставить это дело. Про Ги все песни давно спеты. Дрянь был человечишка, не зря Дальфин его терпеть не может.
— Отчего же? — насторожился Гаусельм.
— Я же говорю: дрянь был и как человек, и как король. Позор всего рода. Хорошо, что правду про него смыло временем. Остались разве что трактирные байки. Якобы он кого-то победил, кого-то спас. Черта с два! А вот, поди ж ты, и королем стал, и помер своей смертью.
Гаусельм пришел в такое смятение, что с приходом ночи не мог спать. Разве мог он теперь победить в состязании певцов, если его баллада воспевает героя, презираемого королем, устроителем конкурса? Выходит, всё, о чем он намеревался петь, — ложь. Гаусельм решился. Он выбросил все части о героических деяниях и оставил только строфы о любви. Уснул лишь под утро, осознавая, что не опозорится, но победить ему не суждено.
Король Дальфин был хитер. Всех певцов разделили на два отряда: загонщиков и ловцов. В «загонщики» вошли менестрели малоизвестные, новички и сочинители второй руки. В первый вечер петь должны были «загонщики». Среди них кинули жребий. А среди «ловцов» распределение жребия пока отложили. Дальфин прозорливо понимал, что слушать заурядных певцов многие не захотят и под благовидными предлогами не явятся во дворец. Поэтому было сказано, что жребий между «ловцами» определится в какой-то момент первого песенного вечера. Ради этого события пришли и пробыли от начала до конца первого дня состязания и все певцы, и все зрители. Жребий разыграли около полуночи. Выпало Гаусельму петь предпоследним, а закрывать состязание досталось Гугону.
Гаусельму опять не спалось. Растерзанная баллада не давала ему покоя. Похоже, Луна отвернулась от него.
Началось главное состязание. Менестрель сменял менестреля. Каждый пел о героях, о славе и доблести былых времен, о жестокости и коварстве, о путешествиях дальних и опасных, о палящем солнце пустынь и губительных мороках болот, о ледяных горах, вздымающихся из моря, и о диковинных зверях дремучих чащ… И — о красавицах, красавицах, красавицах. Менестрели не пели о том, глупые они или умные, нежные или злые, коварные или простодушные, милосердны ли к людям или жаждут власти над ними. Певцам достаточно было того, что они — красавицы, и все подвиги героев совершались просто во имя идеала красоты.
Дрова в каминах прогорели, на столах догорали свечи. Воцарился романтический полумрак. Вышел Гаусельм.
Поскольку он выкинул из баллады фальшивые подвиги, то его герой не кидался на поиск приключений ради абстрактной красоты. Не было ни драконов, ни вражеских орд. Не было подвигов. А просто страдали сердца в любовной разлуке. И среди этих сердец были жестокие и нежные, искренние и заблудшие, страдающие от любви и наслаждающиеся этим даром судьбы. И вставал вопрос: любовь — это награда или наказание? Есть ли любовь вечная? И не придется ли за нее расплачиваться в мире ином, когда окончатся все тяготы земные? Гаусельм вдруг услышал, как слуга уронил перед камином вязанку дров, и понял, что гул в зале стих, что слушают его с затаенным дыханием. Стал изучать лица. Тут в камине занялись новые дрова. У трона короля Гаусельм вдруг приметил девушку. Платье на ее груди как будто было расстегнуто. Нет, не так. Будь оно расстегнуто, он видел бы белоснежную кожу и девичью грудь. А он видел бегущую по сосудам алую кровь — увидел, как нечто принимает ее в себя и выталкивает дальше. Но ведь не может человек видеть такого же другого человека насквозь! И тогда вспомнил Гаусельм слова призрака на холме: «Увидишь любящее сердце…»
Допел Гаусельм, получил свои аплодисменты и уступил место Гугону.
Гугон явил себя во всей красе. Зажав меж колен свою пронзительную виолу, пел он о лучших из лучших, об их славных деяниях, великих свершениях и наградах, коих те свершения были удостоены. Поэзия его была великолепна. Мелодии были вдохновляющим образцом для музыкантов на века вперед. В балладе Гугона было идеально всё. Все прочие менестрели про себя признали: вот лучший из них, и не будет равного ему больше никогда.
Король Дальфин с приближенными ушел совещаться. Гаусельм стал искать глазами девушку с пылким сердцем и нигде ее не увидал. Должно быть, убежала за возлюбленным. Менестрели тем временем принялись шумно веселиться, подходили к Гугону, чтобы поздравить с несомненной победой. Тот был польщен, но отвечал сдержанно:
— Любой из нас достоин награды. Подождем, что решит жюри.
Но было видно, что Гугон, кроме себя, достойных награды не видит.
Подошел обнять приятеля и Гаусельм. Гугон ему признался:
— Удивил ты меня, дружище. Не скажу, что потряс, но удивил. Есть о чем подумать.
Наконец томительное ожидание закончилось — в зал вернулись королевские советники, а следом появился и сам король. Паж нес за ним подушку из синей парчи, на которой лежал серебряный лихнис.
— Настал час награды! Приз сегодняшней ночи достается лучшему менестрелю нашего времени! — провозгласил король. — Я благодарен всем вам, певцы, за то, что откликнулись на мой зов и почтили мой замок своим присутствием, украсили его своими талантами и усладили нас своими голосами и музыкой. А лучший сегодня — Гаусельм Вендаторнский! Подойди же, славный менестрель, получи свою награду.
Сначала воцарилась тишина, все были в недоумении: как Гаусельм? А потом стали понимать: а ведь и правда, Гаусельм был не похож на других. Гугон лучший среди лучших. А Гаусельм — певец небес. И раздались возгласы ликования, быстро превратившиеся в овации. Гаусельм, сам потрясенный, подошел к королю, преклонил колено, поцеловал край мантии, принял из рук сюзерена серебряный лихнис.
Трапезничал король Дальфин в узком кругу. Герцог де Кин обмахнулся кружевным платком и сказал:
— Состязание закончилось весьма неожиданно. Все ждали, что вы, сир, отметите наградой Гугона.
— Никто не стал со мной спорить! А ведь я говорил, что именно Гугон станет лучшим, — торжествующе напомнил король.
Герцог поперхнулся:
— Но вы же отметили Гаусельма!
— Да. Но лучший-то был Гугон!
— Я ничего не понимаю, — развел руками герцог.
Король Дальфин, игриво подмигнув своей супруге, сказал:
— Племянница наша влюбилась в этого менестреля и бросилась к тетушке. А после они вдвоем пришли ко мне: награди Гаусельма да награди!
Королева на это невозмутимо заявила:
— Все пели, как мужланы: поединки, сражения, подвиги, раны, кровь. А бедные девушки сидят в иссушающем одиночестве и ждут. Никто не поет им серенад, не шепчет ласковых слов под соловьиный свист. Нет, их герои, видите ли, далеко. И всё ради любви. Что же это за любовь, если она толкает мужчин прочь от возлюбленных?
— Ну вот опять! — поморщился Дальфин. — Успокойтесь, моя дорогая. Дали Гаусельму приз, дали. Надеюсь, он доволен?
Граф Кузел оторвался от вепрева колена и сказал:
— Менестрель убыл еще до рассвета.
— С племянницей моей сбежал? — разразился гневом Дальфин.
— Нет, один.
Дальфин успокоился и проворчал:
— Зачем ему шашни с моей племянницей, если за это мой палач познакомит его с плахой. Свой приз получил и уехал. Значит, не дурак. А у племянницы первая влюбленность, Гаусельм для нее — чарующий мираж, это пройдет.
— Это все Луна мутит, — изрек Кузел. — Она сейчас убывающая. Не та сторона, томная сторона Луны. Вот он и завел под нее балладу о чувствах.
— Правильно пел, о важном, — отрезал Дальфин. — Он пел о мире без войн.
На обратном пути Гаусельм вновь посетил имение Фернанов.
— Я же говорил, — сказал Гаусельм, — что вернусь с призом. Однако Гугона жалко, он был лучшим.
— Напрасно сожалеешь, — молвил барон. — Король назначил Гугона губернатором в Мдину. Гугон уже пригласил туда всех менестрелей на поэтический турнир, который сам организует. Ты поедешь?
Гаусельм загадочно усмехнулся:
— Слышал я, будто на севере, на Острове, томится в замке Вудсток принцесса. Полагаю, что найдется тот, который за верную монету сдаст мне в аренду луг под стенами замка — всё выгоднее, чем ждать скудного урожая в тех диких краях. Соберу-ка я на том лугу вольных вагантов да миннезингеров. Устроим там такое, что потомки позавидуют!
Владимир Аникин
Все рассказы рубрик «Нанофантастика» и «Фантастика» (а также все, что с ними связано) вы можете найти в подборке «Фантастика ХиЖ»
Купить номер или оформить подписку на «Химию и жизнь»: https://hij.ru/kiosk2024/
Благодарим за ваши «лайки», комментарии и подписку на наш канал
– Редакция «Химии и жизни»