Мой отец отдал буровым тридцать лет. Его руки, изрезанные шрамами и въевшейся мазутой, были лучше любых учебников истории. Он всегда твердил мне: «Учись, сын, чтобы белый воротничок не пачкать. Север — он не для жизни, он для испытания. Там земля человека не любит».
Эту историю он рассказал мне лишь недавно, когда мы сидели на веранде, и сумерки начали сгущаться, напоминая ему те бесконечные полярные ночи.
— У Мишки, нашего водителя, дочке пять лет исполнялось, — начал отец, раскуривая старую трубку. — Вахта у него закрывалась день в день. Ты бы видел его тогда... Парень молодой, вторая зима всего в Заполярье. Все нет-нет да «согревались» спиртом в балках после смены, а он — ни в какую. Как закодированный. Дома жена-красавица и девчушка маленькая.
Он всё тыкал нам в лицо засаленной фотографией: маленькая кнопка с бантиками. Мишка светился весь. Говорил, что в городе уже присмотрел медведя плюшевого — огромного, белого, чуть ли не в рост человека. Мечта у неё такая была. «Никаких денег не жалко, — смеялся он, — лишь бы глаза у неё искрились». Каждый раз, как в вахтовку его садились, он из нагрудного кармана, у самого сердца, фото доставал. Поцелует украдкой, погладит большим пальцем и за руль.
Но Север ошибок не прощает, а Мишка по молодости часто косячил. То в колее застрянет, то на зимнике поворот проскочит. Мастер наш, мужик суровый, битый жизнью и ветрами, Мишку за это костерил на чем свет стоит.
В тот вечер небо затянуло серой хмарью, пошел тяжелый снег. Штормовое предупреждение выдали по рации: «Буран, видимость ноль». Мишка к мастеру сунулся, мол, отпусти, последняя смена, успею до перевала проскочить, там дорога легче. А мастер его и слушать не стал. Послал его сочно, по-рабочему, обратно в жилой городок — ждать утра в балке.
Через час мы вышли покурить. Метель уже завывала, как стая голодных волков. Глядим — а вахтовки-то нет. Место у базы пустое, только следы, которые на глазах снегом забивало.
— Уехал, дурак, — мастер сплюнул густую слюну в сугроб. — Ну, пусть теперь богу молится. Приедет — уволю к чертовой матери.
Ночь была тяжелая. Бытовку трясло от ветра, а мы сидели молча, прислушиваясь к гулу. Наутро утихло. Я первым делом полез на вышку — там связь ловила лучше. Думал, наберу Мишке, узнаю, дотянул ли до дома этот сумасшедший.
Трубку сняли почти сразу. Голос его жены, Юли, был таким звонким, таким радостным, что у меня аж отлегло от сердца.
— Дядь Коль, спит Миша! — прошептала она в трубку. — Приехал часа три назад, совсем измотанный, весь в инее. Но дочку разбудил, медведя этого огромного вручил... Она сейчас с этим зверем плюшевым в обнимку дрыхнет, счастливая. А Мишка на диване провалился, даже раздеться сил не хватило.
Я улыбнулся. Ну, думаю, пронесло парня. И тут чувствую — сзади кто-то за плечо берет. Обернулся — мастер. Лицо серое, злое, глаза воспаленные. Видно, тоже всю ночь не спал, переживал, хоть и строил из себя кремня.
— Дай сюда телефон, — прохрипел он, вырывая трубку. — Алё! Юля? А ну разбуди этого камикадзе! Я ему сейчас устрою «сонное царство»! Пусть знает, как технику в буран угонять!
Я слышал, как в трубке Юля что-то заворчала, мол, жалко будить, пускай отдохнет. Но мастер орал так, что она все-таки пошла в комнату. Прошло секунд тридцать. Тишина такая, что слышно было, как помехи в трубке шуршат.
И вдруг — крик. Такой, от которого волосы дыбом встают.
— Алё! Юля, что там?! — рявкнул мастер.
— Его нет... — голос её сорвался на хрип. — Постель пустая... Но он же только что был здесь! Я же сама ему чай наливала, он чашку на столе оставил!
В этот момент связь оборвалась. Окончательно. Словно небо отрезало нас от мира.
Мишку нашли через два дня. В сорока километрах от базы. Вахтовка стояла, глубоко зарывшись носом в сугроб в кювете. Горючее кончилось, печка погасла быстро. Мишка сидел за рулем, замерзший намертво. Глаза закрыты, на лице — спокойствие, какого у живых не бывает. А в нагрудном кармане, под курткой — та самая фотография дочки.
Жене его никто не поверил. Списали на шок, на галлюцинации от горя. Мастер после тех похорон запил и через месяц уволился, уехал на большую землю.
А я зашел к ней через неделю после сороковин — занес кое-какие вещи Мишкины из вагончика. Юля была как тень. Она молча провела меня в спальню.
Там, в кроватке, мирно посапывала его дочка. Она улыбалась во сне, крепко прижимая к себе огромного, белоснежного плюшевого медведя. Такого большого, что он занимал половину кровати.
В машине Мишки, когда её вскрывали спасатели, никакого медведя не было. Там вообще ничего не было, кроме пустого бака и ледяного ветра.
Отец замолчал и долго смотрел на затухающие угли в камине.
— Вот и думай, сын, — тихо добавил он. — Кто-то говорит «мираж», кто-то — «материнское сердце обмануло». А я думаю, что любовь иногда бывает сильнее, чем мороз в минус пятьдесят. И что Мишка просто не мог не доехать. Даже если для этого ему пришлось перестать быть живым.