Пластырь, мазь и полное непонимание
Аптекарь протянул мне пластырь. Большой, бежевый, явно предназначенный для разбитой коленки. Я показал на живот, обеими руками, чтобы уж наверняка.
Он кивнул с видом человека, который абсолютно всё понял, нырнул куда-то под прилавок, пошуршал там, вынырнул, и бережно выложил на стекло тюбик мази от комаров. С эвкалиптом. Я замотал головой.
Он задумался, поднял указательный палец – жест, который во всём мире означает «подожди, сейчас будет гениальная идея», и торжественно выставил передо мной баночку витамина С.
Бабушка за моей спиной вздохнула, так тяжело и так протяжно, будто хоронила последнюю надежду на человечество.
Я тогда ещё не знал, что эта бабушка через несколько минут возьмёт ситуацию в свои руки так, как берут штурвал, капитаны тонущих кораблей.
Городок, в котором я заблудился во всех смыслах
Городок назывался, как-то на четыре согласных подряд. Я не мог это прочитать. Не мог произнести. Даже не мог сфотографировать табличку с названием, потому что телефон сел ещё утром. Где-то между автобусной станцией и кривой горбатой улочкой, которая по моим расчётам вела к морю, а привела к кладбищу.
Просить чужой телефон, чтобы открыть переводчик, жестами казалось задачей ещё более безнадёжной, чем та, с которой я пришёл в аптеку.
Живот начал бунтовать на площади, рядом с фонтаном, в котором толстый каменный ангел плевался водой с таким выражением лица, будто и ему тут всё надоело.
Сначала тихо. Потом настойчивее. А потом живот выдвинул ультиматум, который не предполагал переговоров.
Я увидел зелёный крест через дорогу. Он был для меня, как спасательный круг посреди открытого моря. Аптека. Зелёный крест. Я точно знал, что это аптека. Хоть, что-то понятное в этом городе без единого знакомого звука. Я перешёл дорогу и толкнул стеклянную дверь.
Тётя Зина, которая не пришла
Внутри пахло лавандой и чем-то лекарственно-знакомым. Так пахнет в аптеках по всему свету, и этот запах на секунду обманул мой мозг.
Мне показалось, что сейчас из-за стеллажа с витаминами выглянет тётя Зина из районной поликлиники, поправит очки и скажет своё фирменное, годами отточенное – «Ну, что опять?»
Тётя Зина не выглянула. Вместо неё из-за прилавка показался аптекарь. Невысокий мужчина неопределённого возраста, в круглых очках, сползших на самый кончик носа. И с усами, которые жили своей собственной отдельной жизнью.
Когда он думал, усы шевелились. Когда улыбался – топорщились. Когда удивлялся – приподнимались, как два маленьких кустарника на ветру. Он глянул на меня поверх очков и замер в ожидании. Готовый помочь. И совершенно не готовый к тому, что сейчас начнётся.
А за моей спиной уже выстроилась очередь. Небольшая, но колоритная, как труппа маленького провинциального театра. Бабушка в цветастом платке, завязанном так туго, что казалось развяжи его, и бабушка рассыплется на запасные части.
Мужик в выгоревшей кепке с какой-то надписью, которую я тоже не мог прочитать, но подозревал, что там было написано что-то вроде «Чемпионат мира по рыбалке 2009».
Молодая мама в лёгком платье, с ребёнком лет трёх на руках. Ребёнок задумчиво жевал овсяное печенье и разглядывал меня так, будто оценивал моноспектакль и пока не определился с рецензией.
Я набрал воздуха в лёгкие. Все смотрели на меня. Аптекарь ждал. Бабушка ждала. Мужик в кепке ждал. Даже ребёнок перестал жевать.
И я начал показывать.
Большое искусство объяснять без слов
Вы когда-нибудь пробовали объяснить жестами, что у вас болит живот? Со стороны кажется, чего уж проще, ткни пальцем и корчись. Но на практике всё сложнее, потому что, если ты хватаешься за живот и корчишь лицо, это может означать решительно что угодно. Голод. Отравление. Тоску по родине. Внезапный приступ ностальгии по бабушкиным пирожкам. Беременность, в конце концов.
Я ткнул пальцем себе в живот. Скорчился так, чтобы было видно. Мне больно, прямо сейчас. Издал звук «ааа» – длинный, страдальческий. Тот самый универсальный звук боли, который одинаково звучит на всех языках, от японского до португальского.
Аптекарь просиял. Его усы радостно встопорщились. Он нырнул под прилавок, зашуршал, загремел и протянул мне пластырь. Тот самый. Большой. Бежевый. Для коленки.
Я снова показал на живот. Потыкал в него пальцем. Похлопал ладонью. Покрутил рукой по кругу. Мол, внутри, там, глубоко, ВНУТРИ болит, понимаете? Он уставился на мою руку. Перевёл взгляд на живот. Снова на руку. Подумал секунду — и выставил на прилавок мазь от комаров. С эвкалиптом. Ту самую. Где-то за моей спиной, кто-то хмыкнул. Негромко, но отчётливо.
Бабушка выходит на сцену
И тут подключилась бабушка. Она отодвинула меня плечом. Мягко, но с таким спокойным и непоколебимым авторитетом, с каким, вероятно, отодвигала в своей жизни мужа от телевизора. Детей от холодильника. Внуков от компьютера. И, не исключено, пару-тройку нерасторопных чиновников от их собственных кресел.
Встала перед прилавком. Развернулась к аптекарю. И началось. Она показала на мой живот. Потом на свой. Уверенно, со знанием дела.
Потом изобразила руками, что-то сложное и многоступенчатое. Что могло означать либо боль в желудке, либо процесс приготовления борща, либо тектонический сдвиг земной коры. Я не понял. Но аптекарь – аптекарь начал кивать, и в этом кивании забрезжила надежда.
Он полез на полку. Долго и сосредоточенно шарил среди коробочек. Развернулся с торжественным видом.
В руках он держал глазные капли. Бабушка медленно закрыла лицо обеими ладонями и покачала головой с такой вселенской усталостью, что мне на секунду стало стыдно. Нет, не за себя, а за весь институт межъязыковой коммуникации как таковой.
Человек с кнопочным телефоном
Мужик в кепке всё это время стоял позади молча. Стоял, смотрел, ни во что не вмешивался. С тем особенным достоинством человека, который ждёт своей очереди и никуда не торопится. Потому что у него впереди вечность и полбанки маринованных огурцов дома в холодильнике.
Но тут он сделал шаг вперёд и достал из нагрудного кармана рубашки телефон. Кнопочный. Из тех, что заряжают раз в неделю и которые, кажется, невозможно сломать никакими известными науке способами.
Он начал набирать что-то на крошечной клавиатуре. Одним пальцем. Указательным. Медленно, вдумчиво, с лицом хирурга, который делает надрез, от которого зависит исход операции.
Экран его телефона был размером с почтовую марку, и я искренне не понимал, как на таком экране вообще можно что-то разглядеть.
Мы ждали. Все. Аптекарь положил руки на прилавок и замер. Бабушка скрестила руки на груди. Мама отвлеклась от ребёнка и тоже смотрела. Даже ребёнок снова перестал жевать.
Через минуту – долгую, торжественную минуту, мужик развернул телефон экраном к аптекарю. На экране светилось слово. Одно-единственное. Я вытянул шею, привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть, что именно он нагуглил. Не смог.
Аптекарь наклонился к экрану. Прищурился. Прочитал. Медленно кивнул. И с абсолютной уверенностью выставил на прилавок упаковку витаминов для беременных.
Мужик в кепке посмотрел на свой телефон. Потом на меня. Долгим, спокойным, абсолютно невозмутимым взглядом. Потом снова на телефон, будто пытаясь понять, где именно произошла ошибка. Не понял.
Убрал телефон обратно в нагрудный карман. Застегнул карман на пуговицу. И сделал шаг назад, в свою тихую зону достоинства и невмешательства. Он своё дело сделал.
Когда смех ломает стены
Ребёнок на руках у мамы доел наконец своё печенье, вытер липкие пальцы о мамино платье. Посмотрел на всех нас – растерянных, уставших, слегка вспотевших, и засмеялся.
Просто так. Без причины. Без повода. Тем чистым, звонким, бессмысленным и абсолютно счастливым смехом, каким умеют смеяться только те, кому три года. Те, кому совершенно и бесповоротно наплевать на языковые барьеры, визовые режимы, курсы валют и боль в чужом животе. Он смеялся, потому что ему было весело. Вот и всё.
И этот смех, что-то сделал с воздухом в этой маленькой аптеке. Он, что-то сломал. Какой-то невидимый барьер, какую-то стеклянную стенку вежливости и неловкости, которая ещё стояла, между нами, всеми.
Бабушка заулыбалась. Широко, всем лицом, и стало видно, что у неё золотой зуб и что она, наверное, была красавицей лет сорок назад, да и сейчас ещё ничего.
Мужик в кепке кашлянул и отвернулся, но я видел, как дрогнули его плечи. Молодая мама прыснула в ладонь и тут же спрятала лицо за головой ребёнка.
А я стоял посреди аптеки, держась за живот. Уже не столько от боли, сколько от смеха, и пытался жестами объяснить, что мне нужно что-то совсем простое. Какую-нибудь обычную таблетку. Маленькую, беленькую, от живота.
Аптекарь смотрел на всё это действо из-за своего прилавка. Спокойно. Невозмутимо. С лёгкой, едва заметной улыбкой, которая пряталась в его пышных усах, как кот в кустах.
Он стоял, сложив руки на груди, и выражение его лица было выражением человека, который сидит в театре, смотрит знакомую пьесу и точно знает, чем она закончится. Но никому не скажет, потому что не хочет портить удовольствие.
Я, тогда не обратил на это внимания. Я был слишком занят своим животом и своей пантомимой. А зря.
Артиллерийская подготовка
Бабушка тем временем приняла решение. Окончательное и бесповоротное. Она подошла к полкам, засучила рукава своей кофты, не фигурально, а буквально. По-настоящему засучила и начала снимать коробки.
Одну за другой. Методично. Не останавливаясь. Сироп от кашля. Какие-то капсулы в зелёной упаковке. Грелку в целлофане. Эластичный бинт. Пакетик с чем-то травяным, от которого пахло мятой и решительностью. Тюбик с непонятной мазью. Ещё какие-то капсулы, на этот раз в красной упаковке.
Это было похоже на артиллерийскую подготовку перед решающим наступлением.
Она брала коробку, разворачивала её ко мне картинкой, показывала, я мотал головой – нет, нет, не то. Она ставила обратно и невозмутимо брала следующую.
Аптекарь не вмешивался. Он просто отступил на шаг в сторону, давая бабушке пространство для манёвра, как мудрый командир, который понимает, что сейчас лучше не стоять на пути у стихии.
На седьмой коробке, я считал. Я увидел на упаковке нарисованный живот. Схематичный, розовый, со стрелочкой, указывающей внутрь. Живот! Стрелочка! Внутрь!
Я ткнул пальцем так, что чуть не проткнул картон. Да! ДА! Вот это! ЭТО! Бабушка победно, с королевским достоинством, повернулась к аптекарю. Тот поднял одну бровь – левую. Достал из-под прилавка точно такую же упаковку, только другой фирмы, и аккуратно поставил рядом.
Она была тут всё это время. На расстоянии вытянутой руки. В полуметре от того места, где аптекарь стоял с самого начала.
Шесть слов, которые изменили всё
Я полез в карман за деньгами. Руки немного дрожали. Не от боли, а от облегчения и от того количества смеха, которое только что прошло через мой организм.
Бабушка похлопала меня по плечу. Тяжело, по-матерински. С чувством. Будто говоря без слов – «Ну вот, сынок, а ты панику развёл. Разобрались же».
Мужик в кепке коротко кивнул. По-мужски, сдержанно, как кивают те, кто сделал своё дело и не нуждается в благодарности.
Мама помахала моей рукой ребёнка. Тот снова засмеялся, и этот повторный смех прозвучал, как финальный аккорд симфонии, которую мы все только что сыграли вместе, не сговариваясь.
Аптекарь взял мои мятые купюры. Отсчитал сдачу. Положил таблетки в маленький бумажный пакет. Коричневый, хрустящий, из тех пакетов, которые бывают только в старых маленьких аптеках маленьких городков. Протянул мне. Я взял.
И тут случилось то, чего вообще никто в этой аптеке не ожидал. Аптекарь посмотрел мне в глаза. Прямо. Спокойно. Без суеты. Его усы слегка дрогнули, как будто готовились к чему-то важному.
И он сказал, негромко, чисто, с мягким акцентом, но абсолютно, кристально понятно на моём родном языке – Принимайте по одной после еды. И пейте больше воды.
Шесть слов. Я замер. Очередь замерла. Бабушка открыла рот. И впервые за всё это время не издала ни звука. Тишина в маленькой аптеке стала такой густой, что в ней можно было утонуть.
Немного
– Вы… вы говорите…? – начал я, и голос мой звучал так, будто я только что узнал, что Земля не круглая.
Он пожал плечами. Легко, непринуждённо, как пожимают плечами люди, у которых совесть чиста и которым не за что оправдываться. Улыбнулся. Усы шевельнулись – приветливо, даже ласково.
– Немного, – сказал он.
Немного. НЕМНОГО. Десять минут пантомимы. Пластырь для коленки. Мазь от комаров с эвкалиптом. Витамин С. Глазные капли. Витамины для беременных. Бабушкин героический штурм из коробок.
Мужик, который набирал слово на кнопочном телефоне с экраном размером с зажигалку целую минуту. Ребёнок, который съел всё своё печенье. Мамино платье в пятнах от липких пальцев. Мой живот, мои руки, мои гримасы, моё «ааа». И он всё это время – всё это время! – говорил на моём языке.
– Почему же вы молчали?! Я не кричал, честное слово, но голос, кажется, всё-таки дал петуха на слове «молчали».
Аптекарь неспешно окинул взглядом свою аптеку. Бабушку, которая всё ещё стояла с приоткрытым ртом и, кажется, не знала, рассмеяться ей или дать ему подзатыльник.
Мужика в кепке, который смотрел в пол и тихо трясся от беззвучного смеха. Маму, которая закусила губу. Ребёнка, который, наконец-то притих и наблюдал за всеми с огромными круглыми глазами.
Аптекарь посмотрел на всех. На каждого. Потом снова на меня.
– Давно у нас не было так весело, – сказал он тихо, почти шёпотом, как говорят, что-то очень личное и очень честное. И подмигнул.
То, что осталось после
Я вышел из аптеки с бумажным пакетом в кармане куртки и странным ощущением в груди, которое никак не мог поймать и назвать правильным словом.
Это была не обида – нет. Обижаться было решительно не за что. Не раздражение. Какое тут раздражение, когда ты минуту назад смеялся так, что забыл, зачем вообще пришёл. Это было что-то другое.
Что-то тёплое и немного щекотное, как солнечный луч, который нашёл тебя в тени узкой улочки и ткнулся в щёку. Как будто меня только что разыграли. Но разыграли не зло, не обидно, а так, что я сам стал частью чего-то большего, чем я сам.
Частью истории, которую этот маленький городок будет рассказывать ещё долго, а может быть, уже забудет к вечеру. Маленькие городки живут настоящим, а не воспоминаниями.
Шесть совершенно незнакомых людей. Ни одного общего слова, если не считать «ааа», которое всё-таки слово, хоть и не из словаря. И при этом, я давно, очень давно ни с кем так не разговаривал.
По-настоящему. Без фильтров. Без дежурных улыбок. Без масок вежливости. Без тех вежливых пустых фраз, за которыми прячутся люди, когда говорят на одном языке, но не хотят друг друга слышать.
Мы же так часто говорим на одном языке, и совершенно не понимаем друг друга. А тут, ни одного общего слова, и все всё поняли. И не просто поняли, а помогли.
Не потому, что их попросили. Не потому, что им заплатили. А потому что в маленькой аптеке маленького городка стоял растерянный человек, который держался за живот, и этого было достаточно.
Живот, кстати, прошёл. То ли таблетки подействовали, я принял одну прямо на скамейке у фонтана, запив водой из бутылки, купленной в соседней лавке. То ли, бывает так, пока смеёшься, забываешь, что болит.
А, когда вспоминаешь – уже не болит, потому что смех вымыл из тебя всё лишнее и ненужное, включая боль. Может, лекарство было вообще ни при чём.
Иногда, чтобы тебя по-настоящему поняли, нужно оказаться там, где тебя не понимает никто. Где у тебя нет слов, нет телефона, нет переводчика. Остаёшься только ты. Настоящий. Без языка, без статуса, без всего того, за чем мы обычно прячемся. И тогда оказывается, что именно тебя настоящего люди понимают лучше всего.
Или почти никто. Кое-кто, всё-таки понимал с самого начала. Просто молчал. Потому что давно у них не было так весело.
Поделитесь этим с кем-нибудь. Не потому, что я прошу. А потому что хорошие истории должны путешествовать, как и мы.