Молния спортивной сумки разошлась с мерзким, скрежещущим звуком. Вадим чертыхнулся, дёрнул собачку ещё раз, с силой запихивая внутрь Ритины джинсы.
— Ничего, в пакете донесёшь, — он бросил сумку к её ногам. В прихожей пахло его дорогим парфюмом и пылью от коробок.
Рита молчала. Она смотрела на свои руки — с въевшейся в микротрещины морилкой, с мозолями от наждачки и стамесок. Этими руками она выскребала этот лофт из состояния убитой коммуналки. Отдирала вековые обои, циклевала паркет, пока Вадим «искал вдохновение» для своего архитектурного бюро, сидя на кожаном диване.
— И не смотри на меня так, — Вадим отвёл глаза, поправляя серебряный браслет на запястье. — Мой отец был прав с самого начала. Дворняжку сколько ни отмывай, она всё равно в лес смотрит. Ты детдомовская, Рита. У тебя ни корней, ни связей. Кому ты пойдёшь жаловаться? Кто за тебя гавкнет?
В гостиной скрипнули половицы. В дверном проёме застыл пятнадцатилетний Матвей. Скейтборд в руке, наушники болтаются на шее. Лицо серое, угловатое, как у всех подростков в моменты, когда мир рушится.
— Сын остаётся здесь, — Вадим наконец поднял глаза. Жесткие, чужие. — Отец устроит его в частную гимназию. А ты… возвращайся туда, откуда я тебя вытащил.
Рита медленно наклонилась. Взяла сумку за порванные ручки. Выпрямилась.
— Матвей идёт со мной, — голос прозвучал сухо, без единой слезы. Плакать она разучилась ещё в интернате, когда поняла, что слезы не возвращают сбежавших воспитателей и не добавляют порцию в столовой. — А из моей квартиры ты выметешься к своему папочке.
Вадим криво усмехнулся.
— Из твоей? Суд решит, чья она. Спойлер, Рита: у отца лучшие адвокаты в городе.
Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась мелкая штукатурка. На улице стояла удушливая июльская жара. Плавился асфальт. Матвей молча шёл рядом, волоча скейт за колесо.
— Мам, — хрипло позвал он, когда они свернули к автобусной остановке. — Дед Генрих нас сожрёт?
— Подавится, — Рита смахнула пот со лба. — Погнали к тёте Ане.
Кабинет Ани, юриста по недвижимости и Ритиной соседки по детдомовской палате, пропах растворимым кофе и дешевым табаком. Аня листала документы, оставляя на белых листах пепел.
— Значит, Генрих Эдуардович решил отжать лофт, — Аня затянулась, прищурив подведенный глаз. — Классика. Папенька всю жизнь считал тебя грязью на подошве их элитных ботинок. А Вадимка — просто мамина… то есть папина корзинка. Что у нас по чекам?
— Я реставрировала мебель сутками. Брала убитые антикварные комоды, восстанавливала, продавала коллекционерам. Все переводы на мою карту. Вадим три года числится безработным в бюро своего отца.
— Хорошо. Но они будут давить на то, что ремонт делался на деньги фирмы Генриха.
— Пусть попробуют.
Ночью в съемной однушке на окраине, где отклеивались обои и гудел старый холодильник, Рита не сомкнула глаз. Матвей спал на продавленной тахте, отвернувшись к стене. Рита сидела на кухне, тупо глядя в чашку с остывшим чаем.
Вспомнилось знакомство с Генрихом. Огромный загородный дом, охрана, тяжелый дубовый стол. Вадим, тогда еще студент, привел ее знакомиться. Генрих окинул Риту взглядом, как бракованный кирпич. «Сирота? Ну, для опыта полезно. Главное, гены потом не смешивать». Вадим тогда промолчал. Он всегда молчал, когда отец открывал рот.
Через неделю в их обшарпанную дверь постучали. На пороге стояла Инга — старшая сестра Вадима. Строгий костюм, дорогие туфли, взгляд колючий, но не злой. Она прошла на кухню, брезгливо отодвинула табуретку, но села.
— Кофе нет, — сразу сказала Рита.
— Переживу, — Инга достала из сумки пухлый конверт. — Вадим — идиот. А отец — самодур. Он вышвырнул меня из совета директоров год назад, потому что я «слишком много думаю для бабы». А Вадика, этого комнатного пуделя, посадил в кресло.
Она подвинула конверт Рите.
— Здесь выписки со внутренних счетов. Вадим сливал деньги, которые отец давал ему «на семью», на свои долги в казино. В ремонт вашего лофта не вложено ни копейки отцовских денег. Я не позволю им оставить Матвея на улице.
Рита смотрела на плотную бумагу.
— Зачем тебе это?
— Я не люблю отца, — пожала плечами Инга. — А Вадим должен повзрослеть. Либо сдохнуть под папиным каблуком.
Суд пах мастикой и канцелярской пылью. Адвокат Генриха — лощеный мужчина с золотой булавкой в галстуке — вещал так, словно играл в театре.
— Ваша честь, мы имеем дело с классической брачной аферисткой. Лицо с маргинальным прошлым, выросшее в системе гособеспечения, воспользовалось доверием семьи с высоким социальным статусом…
Рита сидела прямо. Под столом она до побеления сжимала кулаки, чувствуя грубые мозоли на ладонях. Вадим сидел напротив, уткнувшись в телефон. Генрих на заднем ряду сверлил ее тяжелым, свинцовым взглядом.
Когда слово дали Рите, она встала.
— Мой муж назвал меня маргиналкой. Сказал, что за меня некому заступиться, — голос Риты ударился о деревянные панели зала. — Он прав. За меня никто не заступался, когда я в восемнадцать лет ночевала в мастерской на опилках, чтобы скопить на первый инструмент. За меня никто не заступался, когда я покупала этот лофт в ипотеку на свои деньги.
Аня выложила на стол судьи тяжелые папки.
— Здесь выписки счетов. Оценки антикваров. И документы от сестры истца, доказывающие, что Вадим проигрывал деньги, пока моя клиентка клала паркет. У нее нет влиятельного папы. У нее есть только чеки и стертые в кровь руки.
Судья, женщина с уставшим лицом, долго листала бумаги. В зале повисла густая тишина. Вадим впервые поднял голову от телефона. Он посмотрел на Риту, потом на отца. В его глазах мелькнула паника.
— Иск о разделе имущества удовлетворить в пользу ответчицы с учетом доказанной единоличной финансовой нагрузки, — монотонно зачитала судья. — В долевых претензиях истцу отказать.
Генрих Эдуардович вышел из зала первым. Он даже не посмотрел на сына. Вадим остался стоять у скамьи, растерянно теребя браслет.
— Рит… — он сделал шаг к ней. — Может, мы…
— Ключи на стол, Вадим, — оборвала она.
Спустя месяц в лофте пахло свежим лаком и древесной стружкой. Рита заканчивала реставрацию старинного венского стула. В углу Матвей крутил отверткой подвеску на скейте.
— Мам, — он подул на подшипник. — Дед звонил. Хотел встретиться. Я его заблокировал.
— Правильно сделал, — Рита провела ветошью по изогнутой спинке стула. Дерево под ее руками было теплым и гладким.
Она посмотрела в окно. Город жил своей жизнью, равнодушный к чужим драмам. У нее больше не было иллюзий о защитниках и крепких стенах, построенных кем-то другим. Ее стенами были ее собственные руки. И этого оказалось вполне достаточно.