– Мама приедет на свадьбу.
Арсений сказал это, не отрываясь от телефона. Я мешала сахар в чае и сначала даже не поняла, о чём он. У нас был обычный вечер среды. Я налила ему борщ, поставила перед ним хлеб – чёрный, как он любил с детства, – и села напротив с кружкой.
– Какая мама?
Он поднял глаза. Спокойные, чуть виноватые.
– Лариса. Она написала мне месяц назад. Мы встречались. Она хочет быть на свадьбе.
Ложка у меня в пальцах стала тяжёлой, как гиря. Я аккуратно положила её на блюдце, чтобы не звякнуло.
Двадцать шесть лет. Двадцать шесть лет этого имени не было в нашем доме. Лариса. Та, которая подписала отказ в роддоме и ушла, не оглянувшись. Виктор забрал Арсения из дома малютки через полгода, потому что бабка с дедом были уже старые и не тянули. А ещё через полтора года в его жизни появилась я.
– Арсений, – сказала я ровно, – ты помнишь, что я тебя из яслей забирала в два года? У тебя тогда отит был. Ты орал всю дорогу в троллейбусе.
– Помню, мам. Конечно, помню.
– И ты говоришь мне, что на твою свадьбу придёт женщина, которая тебя не забирала ниоткуда никогда?
Он вздохнул. Тем самым мужским вздохом, которому его Виктор научил. Будто я – неразумная, и надо объяснять простые вещи.
– Мам, ну не начинай. Она хочет всё исправить. Она плакала, когда мы встретились. Ей тяжело было тогда, она молодая была, двадцать один год. Я не могу её не пустить. Это же моя свадьба.
Твоя свадьба. За которую я отдала четыреста тысяч со своего счёта. Потому что у Виктора после больницы ничего не осталось, а у невесты Юли родители скромные, из Пензы. И платье её за восемьдесят пять тысяч – тоже я. И ресторан – тоже я.
Но я не сказала ни слова про деньги. Я никогда про них не говорила.
– Хорошо, – сказала я. – Пусть приходит. Только одно условие. Ты за столом представляешь всё как есть. Её – по имени. Меня – мамой. Договорились?
Арсений кивнул слишком быстро. Так кивают, когда хотят отвязаться.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Виктор дышал рядом ровно, он всегда спал как убитый. А я вспоминала, как в первый раз привела Арсения к врачу в поликлинику. Мне тогда было двадцать восемь, и медсестра спросила: «Мамочка, вы карточку взяли?» Я вздрогнула. В первый раз меня назвали мамой. И я начала отзываться.
Сорок раз за эти годы я брала больничный. Я подсчитала однажды, когда сводила стаж. Сорок – только официальных. А неофициальных, когда отпрашивалась с работы на полдня, – ещё столько же.
Я вспомнила, как в первом классе он написал мне открытку на Восьмое марта: «Мамочке любимой от Арсюши». Как в третьем классе его побили во дворе, и я шла разбираться с родителями того мальчика, а у меня тряслись руки, потому что я никогда ни с кем не ругалась. Как в девятом он тяжело заболел, и я спала в больнице на стуле восемь ночей подряд.
В девятнадцать он поступил в политех. На бюджет. Я плакала тогда от счастья, а Виктор смеялся над моими слезами, и я говорила ему: «Ты не понимаешь, Витя, это мой мальчик». И он соглашался. Это был мой мальчик.
Я лежала и думала: ничего. Пусть придёт. Я сильнее. Я уже всё пережила.
Дура.
Примерка была за две недели до свадьбы. Ателье в центре, маленькое, с зеркалами во всю стену. Я приехала пораньше, привезла Юле чехол для платья и коробку с фатой. Сидела на диванчике, ждала.
Дверь открылась, вошёл Арсений. А за ним – она.
Я узнала сразу, хотя видела только две фотографии в старом альбоме Виктора, который он давным-давно спрятал. Лариса почти не изменилась. Крашеная блондинка, крупные серьги, помада бордовая. Пальто нараспашку, духи на три метра вокруг.
– Юль, знакомься, – громко сказал Арсений. – Это моя мама. Лариса.
Юля растерялась. Она посмотрела на Арсения, потом на меня, потом снова на него. Открыла рот и закрыла.
Я встала с диванчика. Медленно. Сердце билось где-то в горле, но руки я держала спокойно, вдоль тела.
– Арсений, – сказала я. – Ты ничего не забыл?
Он покраснел. Дёрнул плечом, как в детстве, когда его ловили на вранье про двойку.
– Ну. И Эльвира. Моя вторая мама. Которая меня растила.
Вторая. Вторая мама. После той, которая двадцать шесть лет о нём не вспоминала.
Лариса улыбнулась мне – широко, фальшиво, как продавщица на рынке.
– Ой, я столько о вас слышала! Вы такая молодец, что справились! Я вам так благодарна!
Вот тут у меня перед глазами что-то щёлкнуло. Как выключатель. Я подошла к Юле, отдала ей чехол и коробку в руки.
– Юля, платье красивое. Ты будешь самой красивой невестой. Я пойду, у меня дела.
– Эльвира Павловна, подождите, – Юля схватила меня за рукав. Она поняла раньше всех. – Подождите, пожалуйста.
– Всё хорошо, – сказала я ей тихо. – Я приду на свадьбу. Обещаю.
И вышла. На улице было минус восемь, ветер. Я дошла до метро пешком, хотя обычно ездила на автобусе. Надо было выдышаться.
Я шла по скользкому тротуару и считала шаги, чтобы не заплакать. Пятьсот шагов до метро. На двухсотом я всё-таки остановилась у аптеки, сделала вид, что смотрю витрину, и провела ладонями по лицу. Щёки горели, а пальцы были ледяные.
Позвонил Арсений. Я сбросила. Он позвонил ещё раз. Я поставила телефон на беззвучный.
Дома Виктор сразу всё понял по лицу.
– Эля, что случилось?
Я села в кресло, не снимая пальто. В голове стучала одна мысль: вся жизнь.
– Витя, твой сын сейчас представил Ларису как свою маму. А меня – как «вторую».
Виктор опустил голову. Он молчал так долго, что я успела расстегнуть пальто, снять сапоги и поставить чайник.
– Я поговорю с ним, – сказал он наконец.
– Не надо. Я сама.
– Эля, ему двадцать восемь лет. Он взрослый. Он должен понимать, что делает.
– Вот именно, Витя. Он понимает.
Я пошла в ванную, включила воду и умылась холодной. Посмотрела на себя в зеркало. Пятьдесят четыре. Морщины у глаз, седина у висков, которую я подкрашиваю раз в месяц. Женщина, которая отдала двадцать шесть лет жизни чужому ребёнку, и сейчас этот ребёнок только что вычеркнул её из своей биографии одним словом. «Вторая».
Вечером Юля мне позвонила. Голос дрожал.
– Эльвира Павловна, я ему такое сказала после вашего ухода. Он обиделся. Говорит, я лезу не в своё дело. Я не знаю, что делать.
– Ничего, Юля. Это не твоя вина. Выходи замуж спокойно.
Я положила трубку и поняла: а ведь я ещё верю, что на свадьбе он опомнится. Что встанет и скажет как положено. Ведь не может же быть иначе, правда?
Свадьба была в субботу, в ресторане на набережной. Зал красивый, я сама его выбирала вместе с Юлей три месяца назад. Белые цветы, свечи, окна на реку.
Я приехала в строгом тёмно-синем платье. Не мать жениха в розовом, а просто – достойная женщина. Виктор был в костюме, который я ему покупала в прошлом году.
У входа встречал распорядитель. Он сверился с планом.
– Родители жениха – вон туда, за стол номер один. Отец – рядом с женихом. Мать – рядом с невестой.
Мы с Виктором пошли к своему столу. А когда подошли – я остановилась.
На месте матери жениха уже сидела Лариса. В красном платье с открытой спиной. Улыбалась, щебетала с какой-то дамой.
Распорядитель растерялся:
– Простите, а вы кто?
– Я Эльвира Павловна, – сказала я. – Мачеха жениха. Найдите мне любое свободное место, пожалуйста. Всё равно где.
– Эля! – Виктор схватил меня за локоть. – Ты что? Это твоё место. Я сейчас разберусь.
– Витя. Если ты сейчас устроишь скандал, ты испортишь свадьбу Юле. А она ни в чём не виновата. Сядь на своё место. Я сяду где-нибудь.
Распорядитель, молоденький парень, чуть не плакал. Он усадил меня за дальний стол, где сидели двоюродные тёти Юли из Пензы. Милые женщины, они пододвинулись, налили мне шампанского, спросили, кем я прихожусь молодым.
– Я мачеха жениха, – сказала я. И улыбнулась.
Тётя Юли, полная, в синем жакете, посмотрела на меня внимательно.
– Мачеха? А та, в красном, на главном месте?
– А та – мама. Биологическая. Она появилась месяц назад.
Тётя поджала губы и налила мне ещё шампанского.
– Держитесь, милая. Мы с вами.
Её соседка, в сером кардигане, перегнулась через стол и накрыла мою ладонь своей – тёплой и мягкой.
– Двадцать шесть лет – и вас посадили к нам, в дальний угол. Милая, да как же так получилось в голове у мальчика?
– Не знаю, – честно сказала я. – Я сама третий час об этом думаю и не понимаю.
Я посмотрела на главный стол. Лариса наклонилась к Арсению, что-то шептала ему на ухо, касалась его плеча длинными ногтями. Он улыбался ей. Той самой улыбкой, от которой у меня в груди таяло всё, когда он прибегал из школы с пятёркой по математике.
Юля сидела между ними как чужая. Я видела, как она несколько раз поворачивала голову, искала меня взглядом по залу. Нашла, виновато улыбнулась. Я кивнула ей: всё нормально, держись.
Принесли горячее. Я ела медленно, по кусочку, чтобы занять руки. Рядом женщины говорили про свои дачи, про рассаду, про внуков. Я поддакивала, улыбалась. Внутри у меня было пусто, как в выключенной комнате.
Первый тост сказал отец невесты. Хороший, трогательный. Второй – какой-то друг Арсения, за любовь. Потом слово взял сам Арсений.
Он встал с бокалом. Красивый мой мальчик, в сером костюме, которому я подбирала галстук на прошлой неделе. Он откашлялся.
– Я хочу сказать спасибо. Всем, кто сегодня со мной. Папе – за всё. Юле – за то, что согласилась. И ещё, – он посмотрел в сторону главного стола, – я хочу сказать спасибо моей маме. Которая меня родила. Которая сегодня, через столько лет, снова со мной. Мам, я тебя люблю. Спасибо, что пришла.
Лариса встала. Приложила руку к груди. Прослезилась – профессионально, одной слезой по одной щеке.
– Сыночек мой.
Зал зааплодировал. Кто-то крикнул «горько» – невпопад, не разобравшись. Юля сидела бледная, как её платье, и смотрела в тарелку.
А я почувствовала, как внутри меня что-то остановилось. Просто остановилось, как часы, у которых кончился завод. Я сидела и смотрела на свои руки, лежащие на скатерти. Тонкие пальцы, которые четверть века застёгивали ему пуговицы, вытирали ему нос, гладили его простыни, заплетали ему шнурки, когда он сломал запястье в пятом классе.
В горле у меня встал колючий ком, но слёз не было. Слёзы кончились ещё на примерке. Теперь было что-то другое – холодное, спокойное и очень ясное.
Тётя Юли тронула меня за запястье.
– Милая, вам плохо?
– Мне хорошо, – сказала я. – Мне впервые за месяц хорошо. Я поняла, что мне делать.
Я встала. В сумочке у меня лежал конверт. Толстый, белый, я принесла его как подарок молодым. Четыреста тысяч – ещё одни, сверху к тем, что я уже потратила на свадьбу. Моя заначка на лечение колена, которую я откладывала второй год.
Я прошла между столами, прямо к главному. Медленно. Чтобы все успели повернуться.
– Арсений, – сказала я. Не громко, но в зале уже было тихо. Все смотрели. – Я сейчас скажу короткую речь. И уйду.
Арсений побледнел.
– Мам, погоди.
– Не перебивай. Один раз за сегодня я тоже скажу тост.
Я положила конверт на стол перед ним. Аккуратно.
– Это был мой подарок. Четыреста тысяч рублей. Дополнительно к тем четырёмстам, которые я уже отдала за этот зал, за твой костюм и за платье твоей невесты. Итого восемьсот. Я забираю этот конверт обратно.
Я взяла его и опустила в сумочку. В зале не дышал никто.
– Юля, – я повернулась к невесте. – Деточка, ты не виновата. Ты хорошая девочка. За платье я заплатила, оно твоё, не вздумай переживать. Живи долго и счастливо.
Юля закрыла лицо руками.
– Арсений. Ты сейчас поблагодарил женщину, которая двадцать шесть лет назад оставила двухлетнего мальчика с отитом в доме малютки. Это твоё право. Я тебе не запрещаю её любить. Но я – я тебе больше не «вторая». Я никакая. Меня в твоей жизни больше нет. Сорок больничных, больница в девять лет, перелом запястья в пятом классе, месяц на стуле в палате в девятом – считай, что этого всего тоже не было. Это же теперь Лариса с тобой сидела по ночам.
Я повернулась к ней. Лариса смотрела на меня круглыми глазами, забыв закрыть рот.
– А вам, Лариса, совет. В шкатулке у меня дома лежит его первая детская ложка. Серебряная. Заберите. Она теперь по праву ваша.
Я пошла к выходу. Между столами было тихо, только где-то в углу звякнула вилка о тарелку. Гости расступались передо мной. Я шла и смотрела прямо, в точку на двери, чтобы не встретиться ни с кем глазами.
Виктор встал из-за своего стола.
– Эля, подожди!
– Витя. Ты за мной или за сыном – решай сам. Но сейчас за мной не беги. Пусть все видят, как ты остаёшься.
Он сел обратно. Медленно.
Я вышла на улицу. Такси уже стояло – я вызвала его ещё когда шла между столами. Села на заднее сиденье и сказала водителю:
– Прямо. Куда угодно, только прямо.
Дома я разделась, сняла платье, повесила на плечики. Налила себе чаю. Сидела на кухне и слушала, как гудит холодильник.
Звонил телефон. Виктор. Я не брала. Потом Юля. Я взяла.
– Эльвира Павловна, – она плакала. – Я ему так скандал устроила. Я завтра подам на развод.
– Юля, не надо. Не делай глупостей на эмоциях. Выспись. Утром подумай. Я не хочу, чтобы из-за меня ломалась твоя жизнь.
– Из-за вас? Да он такое сказал, он же всё разрушил.
– Юля. Иди к гостям. Ты невеста.
Я положила трубку.
Потом пришёл Виктор. Открыл своим ключом. Постоял на пороге кухни.
– Эля. Я сидел до конца. Но молча. Я с ним не разговаривал.
– Хорошо, Витя. Спасибо.
– Эля, прости меня. Я должен был давно поставить его на место. Ещё тогда, на примерке.
– Витя, иди спать. Я устала.
Он постоял ещё. Развернулся, пошёл в зал. Раскладывает диван. С тех пор он там и спит.
Прошло три месяца.
Арсений не позвонил ни разу. Сначала я ждала – каждый вечер брала телефон, смотрела на экран, проверяла, не отключилась ли связь. Потом перестала.
Юля приходила дважды. В первый раз – через неделю после свадьбы. Привезла мне коробку конфет и села на кухне, положив руки на колени, как школьница у директора.
– Эльвира Павловна, я с ним поговорила. Я ему сказала всё. Про восемьсот тысяч, про сорок больничных, про то, что я сама видела на примерке.
– И что он?
– Он говорит, что я не понимаю. Что кровь – это кровь. Что вы на него обиделись за ерунду, что вас всегда отличало «показное мученичество». Это его слова.
Показное мученичество. Двадцать шесть лет я, оказывается, мучилась показно.
Во второй раз Юля пришла через два месяца. Похудевшая, с кругами под глазами. Рассказала, что Лариса у них бывает раз в неделю, и каждый раз намекает, что ей «тяжело снимать квартиру в центре». Что Арсений уже завёл разговор, не прописать ли маму у них на время. Юля поджимает губы и молчит. Но я вижу – она закипает.
– Юля, не молчи, – сказала я. – Молчание ни к чему хорошему не приводит. Я знаю.
Виктор стал тихий. Мы живём в одной квартире, но как соседи. Он ест в зале, я – на кухне. Не ссоримся. Просто не разговариваем. Он пробовал заговорить в первую неделю, я отвечала коротко и вежливо, как с продавцом в магазине. Он понял и замолчал.
Один раз я услышала, как он плачет ночью в зале. Тихо, в подушку. Я встала, дошла до двери и постояла у неё минуту. Потом вернулась к себе. Я не готова его жалеть. Пока не готова.
Про меня говорят разное. Сестра Виктора звонила, кричала в трубку, что я «опозорила мальчика на весь город», что «на свадьбу деньги не возвращают», что «любая нормальная мать потерпела бы ради ребёнка ещё один вечер».
Ещё один вечер. После двадцати шести лет.
Соседка по подъезду, тётя Валя, наоборот, встретила меня у лифта, обняла и сказала:
– Эля, ты молодец. Я бы так не смогла, струсила бы. А ты смогла.
Не знаю, молодец я или не молодец.
Шкатулку с серебряной ложкой я выбросила. Не отдала Ларисе, просто опустила в мусоропровод. Мне её было не жалко. Мне было жалко ту молодую женщину двадцати шести лет, которая когда-то купила эту ложку в универмаге «Детский мир» и тридцать лет хранила, как святыню.
Колено у меня болит давно. На лечение я записалась, деньги те самые, из конверта, как раз на него и пошли. В мае буду лежать в больнице. Виктор сказал, что будет ухаживать. Посмотрим, получится у нас снова разговаривать или нет.
А я сплю. Впервые за долгое время – сплю без снотворного. Ложусь в одиннадцать и сразу проваливаюсь. Снов почти не вижу.
Перегнула я тогда на свадьбе, забрав конверт при всех гостях и сказав всё вслух? Или правильно сделала?
Скажите, девочки. Мне правда важно знать ваше мнение.