– Да у женщин вообще отсутствует чувство юмора! Вот факт, мужики, железный факт!
Аркадий хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула посуда. Павел заржал первым, Денис с Михаилом подхватили. Я как раз несла из кухни блюдо с селёдкой под шубой – и остановилась в дверях.
– Вер, ну ты подтверди, – мой муж развернулся ко мне, довольный собой, щёки уже красные довольные. – Скажи им. Вот я сейчас анекдот рассказал – ты даже не улыбнулась. А он смешной!
Анекдот был не смешной. Анекдот был про блондинку, которая не умеет считать сдачу. Я его слышала за наши двадцать семь лет брака раз сорок, наверное. Разными голосами, с разными интонациями. И каждый раз Аркадий ждал, что я буду хохотать.
– Селёдка, – сказала я и поставила блюдо на стол.
– Вот! – Аркадий победно обвёл друзей рукой. – Видели? Ноль реакции. Я же говорю – у баб юмора нет. У них есть только это, ну, логика бытовая. Где носки, где ключи, где деньги на хлеб. А смешного они не понимают в принципе.
– Аркаш, ну ты резковато, – вяло попытался вступиться Павел.
– Да что там резковато! Свете своей тоже скажи – ни одна баба в мире не понимает нормальных шуток. Только свои, про диеты и про мужиков-козлов. Это же не юмор, это нытьё с улыбкой.
Михаил крякнул в бокал. Денис откровенно ухмылялся. Жёны их дома сегодня не приехали – кто с внуками, кто в отпуске. Мужская компания, святое дело, раз в месяц собираемся.
Я стояла у стола, держала в руках вафельное полотенце и смотрела на своего мужа. Пятьдесят четыре года. Инженер. Начальник участка. Человек, с которым я прожила больше половины жизни. И вот он сидит, довольный, и объясняет трём таким же, как он, что баба – это существо без чувства смешного.
Пятнадцать лет я слушаю эти его застольные выступления. Пятнадцать, если считать с того момента, как он дорос до должности и начал чаще звать друзей домой. Двенадцать раз в год, а то и пятнадцать. Посчитайте сами. Это получается где-то двести встреч. Двести вечеров, когда я таскала салаты, резала хлеб, подливала чай, а муж в это время «держал стол» – травил одни и те же анекдоты и снисходительно комментировал, что я «опять не врубилась».
– Ладно, мальчики, ешьте, – сказала я ровно. – Я на кухню.
– Вер, ну ты не обижайся! – крикнул Аркадий в спину. – Я же любя! Это наука, понимаешь – нау-ка! У женщин другое полушарие работает!
На кухне я закрыла за собой дверь. Тихо. Не хлопнула. Просто прикрыла плотно, чтобы звук остался там, за стеной.
Руки нашли край столешницы. Пальцы побелели. Внутри стало очень тихо – так тихо, как бывает перед тем, как закипит электрический чайник: ещё секунда, ещё, а потом – щелчок.
Щелчок.
Я посмотрела на себя в тёмное окно над раковиной. Женщина пятидесяти двух лет, в фартуке с подсолнухами. Волосы крашеные, каштан. Под глазами синевато от усталости. И почему-то улыбается.
Я улыбалась.
Потому что в этой моей «бабьей» памяти, в которой, по мнению мужа, нет ничего кроме носков и хлеба, вдруг очень отчётливо всплыл один список. Длинный такой, аккуратный список. Я его, оказывается, всё это время вела. Не записывала, конечно. Просто помнила.
Список смешных случаев, которые произошли с моим мужем за двадцать семь лет нашей семейной жизни.
И в этом списке, если честно, было чему посмеяться.
Очень даже было.
Я развязала фартук, сняла его и аккуратно повесила на крючок у холодильника. Провела ладонью по волосам. Вдохнула. Выдохнула.
И вернулась в комнату.
Мужчины уже навалились на селёдку под шубой, шумно что-то обсуждали. Аркадий сидел на своём месте во главе стола и как раз что-то рассказывал про работу – как он сегодня «поставил на место» молодого мастера.
– А, Верунь, садись, садись! – широко махнул он рукой. – Я тебе место оставил. Не дуйся, а?
Я села. Налила себе сама. Подняла.
– Мальчики, – сказала я спокойно. – А давайте я вам тост скажу.
За столом притихли. Я за всё время наших посиделок, кажется, произнесла тостов штук пять, не больше. Обычно молчу и улыбаюсь.
– Давай, Верочка, – оживился Денис. – Интересно даже.
– Тост у меня такой, – я покрутила бокал в пальцах. – За моего любимого мужа Аркашу. Который только что объяснил мне и всему миру, что у женщин нет чувства юмора. Аркаш, слушай, а давай проверим? Я расскажу сейчас парочку историй – а ты скажешь, смешные они или нет. Ты же эксперт.
– Ну давай, – хмыкнул он снисходительно. – Только ты, Вер, сама знаешь – анекдоты у тебя не того. Про врача-гинеколога не надо, мы уже слышали.
– Не анекдоты, – я отпила из бокала. – Реальные случаи. Из нашей с тобой жизни.
Павел поставил бокал. Денис подался вперёд.
– Это какие же? – прищурился Аркадий. Улыбка у него уже была не такая уверенная.
– Ну, например, – я задумчиво посмотрела в потолок. – Помнишь, весной пятнадцатого года ты решил сам заделать щель между ванной и стеной? Купил монтажную пену. Большой такой баллон, профессиональный. Ты ещё Павлу тогда хвастался – мол, мастер я рукастый, зачем плиточника звать.
Павел вдруг кашлянул и посмотрел на Аркадия с новым интересом.
– Дальше, Вер, – тихо попросил Денис.
– А дальше, мальчики, мой муж прочитал инструкцию. По диагонали. И понял, что пена при высыхании увеличивается в объёме. Запомнил цифру. Только цифру запомнил неправильно – то ли в два раза, то ли в двадцать. И решил перестраховаться. Запенил щель в ванной – раз. Потом пошёл в туалет и там тоже увидел какую-то щёлочку у основания унитаза. Маленькую такую. Подумал – раз уж баллон открыт, чего добру пропадать. И зафигачил туда тоже. Весь остаток. Полбаллона.
Михаил хрюкнул.
– А утром, – я посмотрела прямо на мужа, – мы проснулись от моего крика. Потому что наш унитаз, дорогой Аркадий, к шести утра оказался поднят сантиметров на пятнадцать. Он торчал над полом, как пьяный корабль. Из-под него лезла жёлтая пена – во все стороны, пузырями. Как из огнетушителя. А когда ты попытался его обратно прижать, он хрустнул. Помнишь, как хрустнул?
Павел уже откровенно ржал, уронив голову на стол.
– Вер, прекрати, – пробормотал Аркадий.
– Новый унитаз обошёлся нам тогда в одиннадцать тысяч, – невозмутимо продолжила я. – Плюс работа сантехника – ещё четыре. Плюс мы с тобой неделю ходили к соседям по утрам. Помнишь Зинаиду Павловну с пятого? Она тебе тогда сказала: «Аркаш, ну ты у Верочки прямо не мужик, а находка». И так посмотрела. Помнишь её взгляд?
Денис уже не мог – он хохотал, держась за живот, и подвывал. Михаил стучал кулаком по столу. Павел сквозь слёзы выдавил:
– Монтажной пеной. Унитаз. Аркаша, блин.
– И вот вопрос к экспертам, – я повернулась к мужу. – Эта история смешная? Или у меня, как у женщины, полушарие опять не то?
– Так, Вер, шутки шутками, – Аркадий попытался собраться. Щёки у него были уже не просто красные, а свекольные. – Давайте я лучше ещё анекдот расскажу. Про этого, ну.
– Подожди, – мягко перебила я. – У меня тост ещё не закончился. Это же только первая история. А ты сам сказал – проверим чувство юмора. Нужна выборка. Правильно, Паша? Ты же инженер, знаешь.
– Правильно, – Павел вытер глаза салфеткой. – Ой, Вер, выборка обязательно нужна. Минимум три случая. Желательно пять.
– У меня пять и есть, – кивнула я. – Случай номер два. Свадьба твоей двоюродной сестры Лены. Июль, две тысячи восемнадцатого. Помнишь?
Аркадий заёрзал.
– Вер, ну это уже слишком.
– Жарко было, градусов тридцать, – не слушая, продолжила я. – Мы приехали в ресторан «Волна», на набережной. Аркадий мой накануне всю ночь собирал шкаф-купе в спальне – устал, не выспался. За столом выпил быстро. Очень быстро. И где-то к третьему тосту встал с бокалом и пошёл к молодожёнам. Произнести поздравление от родни невесты. От Ленькиной стороны, то есть от нашей.
Я обвела друзей взглядом. Они уже предвкушали.
– Аркадий подошёл к столу молодых. Посмотрел на невесту. Взял её за руку. И произнёс очень красивую, очень трогательную речь. Минут на семь. О том, какая Ленка замечательная девочка, как он носил её на руках, когда ей было три года, как он гордится, что она выросла в такую красавицу, и как он счастлив передать её хорошему человеку. Ленкина мама, тётя Валя, плакала. Ленкин папа тоже плакал. Жених краснел, бледнел, а потом снова краснел.
– А в чём прикол? – спросил Денис.
– А прикол, Денисик, в том, – я отпила из бокала, – что мой муж говорил эту речь Олесе. Подруге невесты. Которая сидела рядом с Леной за одним столом. В похожем белом платье – она свидетельницей была. Аркадий со спины их перепутал и, видимо, с недосыпа решил, что это Ленка. И семь минут носил на руках совершенно чужую девушку, которую он видел первый раз в жизни.
За столом поднялся такой рёв, что задрожала люстра. Михаил сполз со стула. Павел стучал по столешнице уже всей ладонью и повторял: «Олесе! Он это Олесе!». Денис вытирал слёзы кулаками.
– А когда он закончил, – добила я, – Олеся встала, обняла его и сказала: «Спасибо, дядя Аркаша, только я не Лена. Лена вон». И показала пальцем на настоящую невесту. Которая сидела в двух метрах и уже минуты три беззвучно давилась от смеха в букет.
– Вера, – глухо сказал мой муж. – Остановись.
– Аркаш, – я посмотрела на него. – Ты три минуты назад говорил, что я не понимаю юмора. Я же тебе доказываю обратное. Это же приятно, нет? Жена понимает юмор. И помнит его. Целых двадцать семь лет помнит.
Павел вытер лицо платком и выдохнул:
– Вер, а третью?
– Третья у меня про попугая, – сказала я, и Аркадий издал странный звук – что-то среднее между кашлем и стоном.
– Вер, не надо про попугая.
– Почему? Про попугая – самое то. Денис, ты же любишь животных, тебе должно понравиться.
Денис радостно закивал.
– Значит, две тысячи двадцатого года осень. У моей сестры Тамары жил попугай, жако. Серый такой, с красным хвостом. Умнейшая птица – слов сто знал, не меньше. Причём Тамара работала в школе, в старших классах. Так попугай у неё научился ругаться. Виртуозно. Не просто словечки, а целые связные предложения. Особенно он любил кричать: «Училка – дура! Тетрадь в окно!» – это он у её сына подслушал.
– Жако же нереально дорогие, – уважительно заметил Денис.
– Сто восемьдесят тысяч Тамара за него отдала, – подтвердила я. – Это важно, мальчики, запомните цифру. Сто восемьдесят. И вот Тамаре нужно было срочно в командировку, на две недели. Оставить птицу не с кем. Она попросила нас. Аркадий согласился – мол, что я, попугая не докормлю.
– И что попугай? – встрял Михаил.
– А попугай оказался умнее мужа, – спокойно продолжила я. – На третий день Аркадий повёз его к нам на дачу – проветрить, подышать. На обратном пути, на посту ДПС, его тормозят. Обычная проверка. Инспектор подходит к водительскому окну, Аркадий приветливо так улыбается, протягивает документы. А попугай с заднего сиденья, из клетки, вдруг громко и чётко произносит одну фразу.
Я сделала паузу.
– Что произносит? – хором спросили все трое.
– «Начальник! Ты урод, ты взятку хочешь, я всё про тебя знаю, козёл!», – процитировала я ровным голосом.
На секунду в комнате повисла тишина. А потом рухнул Павел. Просто сполз под стол, цепляясь за скатерть, и оттуда доносились всхлипы. Денис хохотал беззвучно, открыв рот, как рыба. Михаил бился лбом о собственное предплечье.
– А дальше, – я невозмутимо гнула линию, – инспектор сначала оторопел. Потом медленно наклонился к окну и спросил: «Это вы мне сказали?». Мой муж открыл рот, закрыл рот. А попугай в этот момент радостно выдал вторую свою коронную фразу: «Сам дурак!».
Павел под столом заскулил.
– Короче, мальчики, – я покрутила бокал в руке, – мой любимый муж объяснялся с ГИБДД сорок минут. На свежем осеннем воздухе. С попугаем подмышкой, потому что птицу он в панике вытащил из машины – думал, что они её арестуют как вещдок. Инспектор звонил начальнику, начальник хохотал в трубку так, что Аркадий слышал. Его отпустили со словами: «Мужик, ты с этим Жориком поаккуратнее, он тебя до цугундера доведёт». Штраф, правда, всё равно выписали. За неисправный стоп-сигнал, которого, конечно же, никто до этого не замечал.
Аркадий встал из-за стола.
– Я на кухню, – процедил он. – За льдом.
– Лёд в морозилке, второй ящик, – сказала я ему в спину. – Ты ещё не забыл, где у нас морозилка, Аркаш?
Муж не возвращался минут пять. Я его слышала – он там что-то гремел, чем-то двигал, один раз даже громко выдохнул, как после штанги. Павел посмотрел на меня с каким-то новым уважением.
– Вер, ты это. Серьёзно его разделала.
– А он серьёзно сказал, что у меня юмора нет, – пожала я плечами. – Я просто вежливо отвечаю.
– У меня такое чувство, – тихо проговорил Денис, – что я всё это время знал какого-то не того Аркашу. Более солидного.
– Он солидный, – кивнула я. – Просто у солидных людей тоже бывают приключения.
Вернулся муж. Без льда. Сел, налил себе полный бокал и выпил молча, глядя в скатерть.
– Всё, – сказал он. – Хватит. Концерт окончен. Вера, убери со стола. Неси горячее.
– Аркаш, – я посмотрела на него очень ласково. – Ты же сам начал. Я вот пока только три истории рассказала. А у меня ещё две есть. Самые, кстати, яркие. Не хочешь слушать – ну хорошо, мы тогда с мальчиками как-нибудь в другой раз досмеёмся. Я Свете Павла расскажу, она передаст. Или вот на следующий корпоратив у тебя на работе зайду – твой Игорь Петрович давно меня приглашает на чай. У него, говорят, тоже хорошее чувство юмора.
Аркадий поднял на меня глаза. В них было что-то такое, чего я не видела уже очень давно – тихий, настоящий страх. Не за себя даже. За репутацию.
– Вер. Ну не при Игоре Петровиче.
– Тогда, может, сейчас всё-таки доскажу? – мягко предложила я. – При своих. При Паше, Денисе и Мише. Они же свои, да? Они никуда не разнесут.
Павел быстро перекрестился.
– Клянёмся, – серьёзно сказал он.
– Клянёмся, – хором подтвердили Денис и Михаил.
Аркадий сломался. Откинулся на спинку стула, закрыл глаза и махнул рукой:
– Добивай.
– Четвёртая история короткая, – пообещала я. – Две тысячи двадцать третий год. Восьмое марта. Мой муж решил сделать сюрприз моей маме. Тёще то есть. Маме моей, между прочим, было тогда семьдесят восемь лет, она очень интеллигентная женщина, преподавала в музыкальной школе сорок лет.
Аркадий застонал.
– Аркадий решил подарить ей красивую супницу, – сказала я. – В комплекте с половником. Фарфор, синий узор, очень приличный набор. Увидел в хозяйственном магазине, в отделе посуды, взял последний экземпляр. И сказал продавцу: «Заверните, некогда, тёща ждёт». Продавец пожал плечами и завернул. Аркадий гордо привёз домой, сам красиво упаковал в блестящую бумагу, сверху большой розовый бант. И мы поехали к маме.
Денис уже заранее начал улыбаться.
– Мама открыла коробку, – продолжила я очень спокойно, – при всех гостях. У неё в тот день было человек десять – сёстры, подруги, соседка Клавдия Сергеевна, бывшая директор школы. Все дамы почтенные, все в праздничных блузах.
– И что в коробке? – вкрадчиво спросил Михаил.
– В коробке, – я выдержала паузу, – оказалась не супница. В коробке оказался ночной горшок. Фарфоровый. С тем же синим узором. Продавец, мальчики, перепутал полки. Или у них товар стоял рядом – я точно не знаю. Знаю только, что моя мама вытащила его двумя руками, подняла повыше, посмотрела на Аркадия поверх очков и произнесла своим учительским голосом:
Я сделала паузу.
– «Аркаша, деточка, это очень трогательно. Но я ещё не на той стадии».
Пауза. А потом за столом – взрыв. Такой, что Михаил чуть не уронил бокал.
– А что Аркадий? – сквозь смех выдавил Денис.
– А Аркадий, – я посмотрела на своего мужа с нежностью, – объяснял потом двадцать минут, что это супница, а он пошутил, но никто уже его не слушал, потому что тётя Люся, мамина сестра, сползла со стула. В прямом смысле сползла. Её потом долго успокаивали и обмахивали салфеткой. А Клавдия Сергеевна потом рассказывала эту историю всей родне три года подряд. И знаете, как она называет с тех пор моего мужа? «Аркаша-сюрприз».
Павел застонал, обхватив голову руками:
– Аркаша-сюрприз, – протянул Павел.
– Аркаша-сюрприз, – эхом повторил Михаил.
Аркадий сидел с закрытыми глазами, и губы у него чуть подрагивали. Не знаю, от обиды или от того, что ему тоже было смешно. Наверное, всё вместе.
– Пятая, – сказала я, – самая главная. Но короткая совсем.
Я поставила бокал.
– Двадцать семь лет назад, мальчики, я вышла замуж за человека, который первый наш совместный новогодний стол встретил в моей ночной рубашке. В розовой, с рюшами. Потому что его рубашка была в стирке, а встречать Новый год он категорически отказывался в майке – несолидно, мол, перед родителями моими. Он надел мою. С вырезом. С кружавчиками. Он был тогда худой, влез свободно. И в таком виде сидел с моим папой, будущим тестем, за столом и обсуждал политику и футбол.
Павел уже почти плакал.
– И знаете, что я тогда подумала, – продолжила я совсем тихо. – Я подумала: вот с этим человеком я буду жить всю оставшуюся жизнь. Потому что он умеет не бояться выглядеть дураком. Потому что он смешной. Потому что он живой.
Я посмотрела на Аркадия. Он уже смотрел на меня – открыто, без щита.
– И вот прошло двадцать семь лет, – сказала я. – И сегодня этот же человек объясняет своим друзьям, что у меня нет чувства юмора. Аркаш, ты серьёзно? У меня? У жены, которая двадцать семь лет помнит каждую твою смешную историю и никогда – ни разу, заметь, мальчики – не рассказала её никому, даже маме? Ты правда думаешь, что я не смеюсь, потому что не понимаю? Я не смеюсь, потому что очень сильно тебя щажу.
Тишина за столом была абсолютная.
– И знаете, что самое смешное? – я улыбнулась всем четверым. – Самое смешное вот что. Человек, у которого на счету монтажная пена, перепутанная невеста, попугай на посту ДПС и ночная ваза для тёщи, – этот человек только что на полном серьёзе заявил, что женщины не понимают юмора. Мальчики, ну вот скажите честно. Это не смешно? Это не самая смешная история за весь вечер?
Павел медленно начал аплодировать. Один раз. Два. Три. Денис присоединился. Михаил – за ним.
Аркадий сидел, опустив голову, и я видела, как у него дёргается жилка на виске. Потом он очень медленно поднял на меня глаза и сказал хрипло:
– Вера. Я пошёл спать.
– Спи, Аркашенька, – ласково ответила я. – Я мальчиков до двери сама провожу.
Он встал и вышел из комнаты. Не хлопнул дверью. Просто вышел.
Я проводила гостей где-то через час. Павел, прощаясь в прихожей, долго жал мне руку.
– Вер. Ты это. Ты зверь, конечно. Но он напросился.
– Я знаю, Паш.
– Светке можно рассказать?
– Нужно. Она давно заслужила повеселиться.
Денис обнял меня по-дружески, Михаил неловко чмокнул в щёку. Когда дверь за ними закрылась, я постояла немного в прихожей, прислонившись спиной к косяку.
Потом пошла на кухню. Включила свет. Посуды было немного – я собирала её по ходу дела. Я открыла кран, подставила руки под тёплую воду и смотрела, как вода бежит между пальцами.
Из спальни не доносилось ни звука.
Я заварила себе чай – не тот дежурный чёрный, который подавала гостям, а свой любимый, травяной, с мятой и мелиссой. Села за кухонный стол. Пила маленькими глотками. Смотрела в тёмное окно.
Где-то глубоко внутри было странное ощущение. Не радость. И не злость. Что-то вроде тишины после долгого шума. Словно я наконец-то услышала собственное дыхание.
В спальню я в ту ночь не пошла. Постелила себе на диване в гостиной. Укрылась пледом. Уснула быстро. Аркадий не выходил.
Прошла неделя.
Мой муж за эту неделю сказал мне примерно двадцать слов. «Доброе утро». «Спасибо». «Я поел». «Я на работу». «Я вернулся». Спит на диване в кабинете – сам туда ушёл, я его не гнала. Ужинает быстро, глядя в телевизор. На меня не смотрит.
Зато мне звонит Павел. Два раза уже звонил.
– Вер, – в трубке слышно, как он сдерживает смех. – Светка в голос. Она просит записать. Говорит, надо книгу издавать.
– Паш, передай Свете – там ещё есть. Я только самое мягкое рассказала.
Павел давится в трубке.
– Вер. А Аркаша как?
– Аркаша молчит.
– Обиделся?
– Думает, – говорю я. – Впервые за двадцать семь лет – думает. Это процесс, Паш, ему непривычно.
Денис написал в вотсапе: «Вера, вы легенда. С уважением». Михаил прислал мем – попугай в клетке с подписью «ДПС не дремлет». Я сохранила.
А вчера на работе мне написала незнакомая женщина – жена одного из сослуживцев Аркадия. Короткое сообщение: «Вера, не знаю вас лично, но хочу сказать спасибо. Мой муж вчера вернулся с работы и впервые за пятнадцать лет не стал за ужином объяснять мне, что я ничего не понимаю в его анекдотах. Что-то у них там на работе произошло. Не знаю что. Но спасибо вам».
Я смотрю на этот экран и не знаю, смеяться или плакать.
Аркадий по-прежнему со мной не разговаривает. Сегодня утром за завтраком он вдруг поднял глаза от чашки и тихо сказал:
– Вер. Ты знаешь, что ты меня при всех выставила идиотом.
– Аркаш, – ответила я. – А ты знаешь, что ты меня при всех двести вечеров подряд выставлял существом без мозгов. Я тебе просто один вечер подарила. Из двухсот.
Он ничего не ответил. Доел, встал, ушёл на работу.
Вечером не вернулся к ужину. Позвонил: «Я у Пашки».
Я сказала: «Хорошо». И положила трубку.
Вот и думаю теперь, девочки.
Может, надо было дома поговорить? Наедине, по-тихому, как взрослые люди? Взять за руку, объяснить, что обидно, когда тебя при друзьях выставляют дурой? Он бы, наверное, буркнул «ладно» и через три дня снова начал бы анекдоты про блондинок.
А может, именно так и надо было? Один раз. Публично. Чтобы запомнил на всю жизнь. Чтобы дошло. Чтобы его дружки, которые двадцать лет смеялись над его выступлениями про «тупых баб», теперь при одном слове «анекдот» смотрели на него и переглядывались.
Перегнула я тогда за тем столом? Или поделом ему, после двадцати семи лет? Как вы думаете, девочки, – рассказали бы вы мужу правду о нём самом при его друзьях, или всё-таки прикусили бы язык?