Я сидела на кухне своей новой квартиры в шесть утра. Не потому, что надо было вставать и бежать готовить завтрак "добытчику", а потому, что хотелось. Хотелось пить кофе в тишине, смотреть, как солнце красит стены в персиковый цвет, и чувствовать, как где-то в груди разливается тепло.
Никто не храпел в спальне. Никто не капал на мозг с порога: "Марина, у тебя суп не вкусный, мама говорит, что ты кладешь мало лука".
Мама. Свекровь. Кошмар в двух поколениях.
Вчера мне снова звонили. Три раза.
Сначала ОН. Игорь. Бывший муж.
— Марин, ты чего? Ну погорячилась, ну и хватит. Возвращайся. Мама пирог испекла.
Я представила этот пирог. И то, как я буду мыть противень после пирога, вытирать крошки и слушать, что плохо убрала стол.
— Игорь, — я отхлебнула кофе и улыбнулась самой себе в окно, — иди ты подальше от меня, вместе с мамой и пирогом.
— Ты чего хамишь? Я к тебе со всей душой! Ты там одна, никому не нужная, а у нас семья! — он повысил голос. Знакомо до тошноты. Раньше от этого голоса у меня сводило желудок. Теперь — нет.
— Была семья, пока я работала на двух работах, тащила ипотеку, убирала за тобой носки из-под дивана и слушала, как твоя мама учит меня стирать трусы при сорока градусах. Всё, Игорек. Ты — балласт.
Он бросил трубку.
Через пятнадцать минут позвонила она. Елена Николаевна. Свекровь. Её голос — это смесь сиропа и наждачной бумаги.
— Деточка, я так волнуюсь. Игорь расстроенный ходит. Вы же столько лет вместе. Ну какой балласт? Ты женщина, твоё дело — уют. А деньги — это мужское. Не дело это, когда баба деньгами распоряжается. Ты ж транжира, деточка. Вон, кофейню себе купила какую-то… на фитнес ходишь… Безобразие.
— Елена Николаевна, — я специально назвала её по имени-отчеству, чтобы она поняла: больше никаких "мам". — Во-первых, кофейню я купила на свои кровные, которые вы с сыночком считали "общими". Во-вторых, вчера я проснулась в полдень. В полдень! И ни один человек не ткнул мне в лицо тем, что я "проспала святое время". Знаете, как это классно? Нет, не знаете. Вы в пять утра встаете, чтобы Игорю котлеты нажарить.
— Да как ты смеешь! Мы тебя облагодетельствовали, взяли в дом! — заверещала она.
— Взяли? Я ипотеку закрыла. Своими деньгами. Так что ваш дом — это ваша двушка в панельке с текущим краном. А я теперь живу в студии с видом на парк.
Я отключила звук. Но Елена Николаевна не унималась. Через час она снова позвонила.
Я взяла трубку из вредного любопытства.
— Ты неблагодарная и тебя никто старую не возьмет замуж. Ты там, с кошками будете жить и сожалеть, потом приползешь.
Я рассмеялась. Громко, счастливо, взахлеб. Представила себя "старой" — мне тридцать пять. В спортивном костюме, с подтяжкой лица (на которую я наконец-то накопила) и новой стрижкой.
— Елена Николаевна, я замуж больше не выйду НИ ЗА ЧТО. И не потому, что меня никто не возьмет. А потому, что я надышаться не могу свободой. Я сплю, когда хочу. Трачу деньги только на себя. Хожу в спа-салон по пятницам. И знаете, что самое главное?
— Что? — шепотом, заинтригованно спросила она.
— Мой быт теперь весит ровно столько, сколько я могу поднять. Нет мужа-камня на шее. Нет свекрови-пиявки. Я счастлива, как воздушный шарик, у которого обрезали все веревки.
Я повесила трубку, взяла кружку и подошла к окну.
Внизу бегали люди. Кто-то вёз ребёнка в сад, кто-то спешил на ненавистную работу, кто-то тащил пакеты с продуктами для большой, "счастливой" семьи.
А я развернулась и пошла в ванную. На часах было полвосьмого утра, я налила себе пену с лавандой, включила джаз и просидела в горячей воде два часа.
Никто не стучал в дверь.
Никто не спрашивал, где его чистые рубашки.
И никто — слышите, никто! — не говорил мне, что я просыпаюсь поздно.
Я просыпаюсь ровно тогда, когда начинается моя новая жизнь. А она начинается каждый день. И это лучше любого мужа.