Представьте: декабрь 1758 года, Версаль. Свечи в Зеркальной галерее отбрасывают золотистые блики на лица придворных, за окнами хрустит свежий снег, а где-то вдали, за три тысячи миль отсюда, канадские ополченцы доедают последние запасы муки, цена которой взлетела до двухсот франков за баррель — годовой заработок искусного ремесленника. В приёмной военно-морского министра Николя Беррьера уже битый час ждёт аудиенции молодой офицер с воспалёнными от бессонницы глазами. Он только что пересёк зимнюю Атлантику, чтобы умолять короля о подкреплении. Его имя — Луи Антуан де Бугенвиль, и в будущем он станет одним из величайших мореплавателей столетия — тем самым, чьим именем назовут остров в Тихом океане и великолепное тропическое растение с пурпурными прицветниками. Но сейчас он всего лишь гонец, привёзший весть о неминуемой катастрофе. Министр выслушивает его, пожимает плечами и роняет фразу, которая войдёт в историю: «Месье, когда дом охвачен пожаром, не время беспокоиться о конюшнях». Бугенвиль, не сдержавшись, парирует с убийственной дерзостью: «По крайней мере, месье, никто не скажет, что вы разговариваете с позиции лошади».
С этой язвительной реплики мы и начнём историю о том, как Франция потеряла целый континент. И если вглядеться пристальнее, виноват в этом был не столько британский флот или военный гений Джеймса Вульфа, сколько трое французов, которые, сами того не желая, сделали для победы противника больше, чем все пушки и штыки вместе взятые.
Трое в одной лодке, которая дала течь
К 1758 году Новая Франция — так французы называли свои владения в Канаде — напоминала роскошный особняк, в котором хозяева заперлись на верхнем этаже, пока в подвале вовсю орудовала шайка мародёров. Обитателей особняка насчитывалось около семидесяти пяти тысяч — против полутора миллионов британских колонистов, раскинувшихся вдоль атлантического побережья. Соотношение сил на бумаге выглядело катастрофическим: англо-американцы могли выставить до шестидесяти тысяч штыков, тогда как маркиз де Монкальм, напрягая все ресурсы колонии, едва набирал двадцать пять. Положение усугублялось британской морской блокадой, превратившей устье реки Святого Лаврентия в бутылочное горлышко, через которое почти ничего не проходило. Но даже в этом отчаянном положении французы могли бы продержаться — если бы не трое.
Первый — губернатор Пьер де Риго, маркиз де Водрёй. Уроженец Квебека, сын бывшего губернатора, человек, чьи современники описывали с убийственной лаконичностью: «Здравый смысл, отсутствие проницательности. Слишком снисходительный. Оптимизм, часто приводящий к тому, что меры безопасности предпринимаются слишком поздно». Добавьте к этому непомерное тщеславие и патологическую зависть к любому, кто мог затмить его на военном поприще, — и портрет готов.
Второй — интендант Франсуа Биго, главный финансист колонии. Если Водрёй был просто некомпетентен, то Биго оказался откровенным вором. Он создал в Канаде такую пирамиду коррупции, что в сравнении с ней иные современные скандалы кажутся детскими шалостями. Схема работала просто и гениально: товары закупались «от имени короля» по искусственно заниженным ценам, затем перепродавались администрации и армии с наценкой в двести, триста, а иногда и в пятьсот процентов. Одна сделка принесла Биго и его подельникам двенадцать миллионов франков чистой прибыли: купили за одиннадцать, продали за двадцать три. Интендант заставлял фермеров сдавать зерно по фиксированной низкой цене под угрозой конфискации, а затем продавал его обратно голодающим поселенцам втридорога. Он выписывал счета на подарки для двух тысяч индейцев-союзников, тогда как на самом деле их было пятьсот, а оставшиеся «подарки» оседали в его карманах. К концу 1758 года колония была фактически банкротом — и это в разгар войны, когда каждый франк должен был идти на порох и провиант.
И наконец, третий — сам Луи-Жозеф де Монкальм, командующий французскими войсками. Блестящий офицер, ветеран итальянских и германских кампаний, человек острого ума и несомненной личной храбрости — но с одним роковым изъяном. Он не умел и не хотел ладить с Водрёем. Точнее, он его откровенно презирал. И Водрёй отвечал ему той же монетой, помноженной на уязвлённое самолюбие чиновника, которому король, словно в насмешку, приказал не лезть в военные дела.
Вражда между губернатором и командующим к 1758 году достигла такого накала, что Водрёй писал в Версаль доносы, требуя отозвать Монкальма. После блистательной победы при Карильоне (британцы называли это место Тикондерогой), где французы наголову разбили численно превосходящие силы противника, губернатор — вместо того чтобы радоваться — разразился мрачным пророчеством: дескать, эта победа будет иметь «пагубные последствия для колонии». Зависть, как известно, слепа. Но в данном случае она оказалась ещё и поразительно дальновидной, хотя и по совершенно иной причине, чем думал сам Водрёй. Победа при Карильоне породила в Версале опасную иллюзию, что дела в Канаде не так уж плохи, раз Монкальм умудряется побеждать. А значит, можно не напрягаться с подкреплениями.
Ярость океана и оскорблённая лошадь
Именно в этот клубок противоречий и угодил Бугенвиль, когда осенью 1758 года отправился в Версаль с миссией отчаяния. Ему было двадцать девять лет, за плечами — блестящий математический трактат, обеспечивший избрание в престижное Лондонское королевское общество, и два года боёв в канадских лесах. Монкальм доверял ему безоговорочно — настолько, что помимо военных меморандумов поручил ещё и деликатное семейное дело: устроить брак своего старшего сына. И Бугенвиль, надо сказать, с обеими миссиями справился блестяще, хотя политическая оказалась заведомо проигрышной.
Само плавание через Атлантику едва не стало для него последним. Зимний океан в XVIII веке — это не метафора, а вполне конкретный убийца, забиравший корабли пачками. В те годы никто ещё не знал о существовании так называемых волн-убийц — гигантских одиночных валов высотой до тридцати метров, возникающих словно ниоткуда. Моряки рассказывали о них веками, но «просвещённые» учёные мужи считали эти истории досужими выдумками перепивших рома. Лишь в конце XX века приборы подтвердили: да, такие волны существуют, они реальны и смертоносны. Стофутовый вал (а именно такие, по современным оценкам, могли встречаться в Северной Атлантике) обрушивает на корабль давление, в разы превышающее все инженерные расчёты даже современных судов. В XVIII веке у моряков был только один шанс — чтобы волна прошла мимо. Или чтобы корабль каким-то чудом выдержал.
Бугенвилю повезло. Он добрался до Версаля 20 декабря 1758 года и немедленно отправился обивать пороги. С собой у него были четыре меморандума от Монкальма — документы, поражающие трезвостью анализа и широтой стратегического мышления. Командующий не питал иллюзий: он прямо писал, что без массированной помощи колония обречена. Предлагал нанести отвлекающий удар по Виргинии или Каролине — это заставило бы британцев распылить силы. Рассматривал даже план отступления лучших войск в Луизиану по Миссисипи, чтобы не сдаваться на милость победителя. Но главное — он требовал подкреплений, боеприпасов и, прежде всего, продовольствия.
Версаль ответил знаменитой фразой Беррьера про горящий дом и конюшни. Совет министров постановил отправить четыре корабля с минимальным количеством припасов — ровно столько, чтобы колония могла продержаться до 1760 года, когда, как надеялись в Париже, ситуация в Европе изменится к лучшему. Более того, Беррьер, будучи другом и протеже Водрёя, попытался воспользоваться моментом и добиться отставки Монкальма. Логика была циничной, но изящной: повысить Монкальма в звании до генерал-лейтенанта за победу при Карильоне, а затем, ссылаясь на то, что Водрёй тоже генерал-лейтенант, заменить его на более «покладистого» шевалье де Леви. Людовик XV, к его чести, этот манёвр раскусил и отставку не утвердил. Но и радикального решения — убрать либо Монкальма, либо Водрёя — не принял. Двум непримиримым врагам предстояло продолжать «сожительство» в осаждённой крепости.
Индейский гамбит и треснувшая лига
Пока французские верхи грызлись между собой, на западных границах Новой Франции разворачивалась не менее драматичная история — и она касалась тех, кого в Париже и Лондоне пренебрежительно называли «дикарями». Ирокезы — точнее, Лига Ходеносауни, объединявшая шесть племён — были, пожалуй, самым изощрённым политическим образованием доколумбовой Северной Америки. Их конфедерация, с системой сдержек и противовесов, с выборными вождями и правом женщин смещать нерадивых лидеров, вызывала искреннее восхищение у таких разных людей, как Бенджамин Франклин и Фридрих Энгельс. Франклин, кстати, с горечью замечал: «Очень странно, что шесть наций невежественных дикарей смогли создать союз, который остаётся нерушимым веками, но такой союз практически невозможен для дюжины английских колоний».
К началу 1750-х годов ирокезы оказались в сложнейшем положении. Их конфедерация трещала по швам под давлением европейской экспансии. Могавки тяготели к британцам, минго (западный клан сенека) — к французам, а верховный вождь Онондага отчаянно пытался лавировать, сохраняя видимость нейтралитета. Долина реки Огайо — стратегический ключ ко всему континенту, своего рода Суэцкий канал внутренних американских территорий — стала яблоком раздора, на котором столкнулись амбиции французов, британцев, виргинских спекулянтов землёй и самих ирокезских полукоролей.
Первую кровь пролили французы, напав в 1752 году на поселение британского торговца. Затем в дело вступил полукороль Танагхриссон, вождь сенека, одержимый идеей создать собственное владение в Огайо. Его унизили французские офицеры — один из них демонстративно растоптал пояс из раковин, символ дипломатического уважения, — и Танагхриссон затаил лютую ненависть. В 1754 году он объединился с молодым лейтенантом виргинского ополчения по имени Джордж Вашингтон и хладнокровно вырезал сдавшихся в плен французских парламентёров, приписав убийства своему британскому союзнику. Это была двойная игра чистейшей воды: полукороль намеревался стравить французов и британцев, чтобы в образовавшемся вакууме урвать кусок для себя. Он своего добился, хотя и не дожил до развязки — умер от оспы в октябре 1754 года, так и не увидев, какой пожар разжёг.
К 1758 году, когда Бугенвиль обивал пороги Версаля, индейские союзники уже начали покидать французов. Причин было несколько: эпидемия оспы, которую племена справедливо связывали с контактами с европейцами, дефицит подарков (Биго разворовывал даже то, что предназначалось для подкупа вождей) и, главное, отсутствие лёгкой добычи. На конференции в Истоне в октябре 1758 года вождь Тидиускунг от имени западных делаваров и других племён Огайо подписал мир с британцами. Французы остались без ключевых союзников именно тогда, когда они были нужнее всего.
Пятнадцать минут, решившие судьбу континента
Лето 1759 года выдалось в Канаде тревожным. Британцы, воодушевлённые прошлогодним взятием Луисбурга, готовили двойной удар: по коридору озера Шамплейн наступал генерал Джеффри Амхёрст, а по реке Святого Лаврентия к самому Квебеку шёл флот под командованием тридцатидвухлетнего Джеймса Вульфа — человека, которого современники описывали как худого, нервного, болезненного, но одержимого военной славой. У него было около девяти тысяч солдат и почти двести кораблей. У Монкальма — примерно четыре с половиной тысячи, из которых значительную часть составляли необученные ополченцы.
Всё лето Вульф безуспешно пытался прорвать оборону французов. Он бомбардировал Квебек, высаживал десанты, устраивал рейды, сжигал фермы — но Монкальм, укрывшись за мощными укреплениями вдоль берега реки, на открытый бой не выходил. Время играло на французов: приближалась осень, а с ней — штормы, которые заставят британский флот уйти в Галифакс до весны. Вульф, и без того страдавший от лихорадки и, возможно, туберкулёза, впадал в отчаяние.
Развязка наступила в ночь с 12 на 13 сентября. Вульф нашёл узкую тропу, вьющуюся по крутому обрыву в нескольких километрах выше Квебека. Французский пост, охранявший этот путь, возглавлял капитан де Вергор — человек, которого несколькими годами ранее судили за сдачу форта без боя и который получил это назначение исключительно благодаря протекции Биго. В ту ночь большинство его солдат отправились на сбор урожая, а сам он, по некоторым свидетельствам, спал, когда британские гребцы под покровом темноты скользили по реке. На окрик французского часового офицер-горец, прекрасно говоривший по-французски, ответил, что это лодки с провизией из Монреаля. Часовой поверил. К рассвету на равнине Авраама — плато, принадлежавшем когда-то фермеру по имени Авраам Мартен, — выстроились четыре тысячи восемьсот британских солдат в красных мундирах.
Монкальм узнал о высадке около шести утра. Он мог бы отсидеться за стенами Квебека, дожидаясь подхода подкреплений из Монреаля под командованием де Леви, находившегося в трёх днях марша. Но командующий, измотанный многомесячной осадой, презиравший Водрёя, не доверявший ополченцам и, возможно, уставший от самой этой безнадёжной войны, принял роковое решение. Он вывел свои войска на равнину.
В десять утра французы пошли в атаку. Они наступали беспорядочной толпой, ополченцы перемешались с регулярными частями, стреляли на ходу, падали, перезаряжали мушкеты, снова стреляли — и всё это на расстоянии, с которого пули гладкоствольных ружей XVIII века были почти безвредны. Британцы, вымуштрованные Вульфом, стояли неподвижно. Их офицеры приказали зарядить по две пули в каждое ружьё. Когда французы приблизились на сорок шагов, грянул залп — единый, синхронный, оглушительный. Очевидцы вспоминали, что звук был похож на пушечный выстрел.
Французская линия рассыпалась в одно мгновение. Через пятнадцать минут всё было кончено. Остатки армии Монкальма бежали к стенам Квебека, преследуемые шотландскими горцами с палашами наголо. Оба командующих были смертельно ранены. Вульф получил три пули — в запястье, в пах и в грудь — и умер прямо на поле боя, успев услышать, что враг бежит. Монкальм, раненный в живот, скончался на следующее утро в доме хирурга. Говорят, узнав, что не переживёт ночь, он произнёс: «Тем лучше. Я не увижу, как британцы войдут в Квебек».
Где же вы были, месье Водрёй?
А что же губернатор? Пока на равнине Авраама решалась судьба Новой Франции, Водрёй находился в лагере за стенами Квебека. Узнав о разгроме, он не попытался организовать оборону города и не стал дожидаться подхода де Леви. Вместо этого губернатор запаниковал, приказал гарнизону отступать к Монреалю и бросил Квебек на милость победителя. Город капитулировал 18 сентября.
Франсуа Биго, чьё казнокрадство в немалой степени подготовило эту катастрофу, благополучно уплыл во Францию, прихватив с собой немалую часть награбленного. Впрочем, там его ждал не лавровый венок, а Бастилия. В 1761 году разразилось так называемое «Канадское дело» — грандиозный судебный процесс над бывшими руководителями Новой Франции. Пятьдесят пять обвиняемых, два года разбирательств, горы компрометирующих документов. Водрёя в итоге оправдали — сказались связи при дворе. Биго приговорили к выплате полутора миллионов ливров реституции и пожизненному изгнанию. Слишком мягкое наказание для человека, чья алчность стоила Франции целой империи.
Бугенвиль, чью миссию Версаль столь высокомерно проигнорировал, вернулся в Канаду весной 1759 года, но изменить ход событий уже не мог. После падения Новой Франции он перешёл на флот и в 1766–1769 годах совершил кругосветное плавание, объявив французскими Таити и архипелаг Туамоту. Его имя носят остров в группе Соломоновых островов и растение с яркими пурпурными прицветниками — бугенвиллея. Он переживёт Французскую революцию, станет сенатором при Наполеоне и умрёт в восемьдесят два года — последний из великих участников той североамериканской драмы.
Что же касается Новой Франции, то её судьба была решена. Весной 1760 года шевалье де Леви предпринял отчаянную попытку отбить Квебек, одержал тактическую победу при Сент-Фуа, но без подкреплений из метрополии ничего не мог поделать. В сентябре 1760 года Монреаль капитулировал. По Парижскому мирному договору 1763 года Франция уступила Британии почти все свои североамериканские владения, сохранив лишь крошечные острова Сен-Пьер и Микелон.
Так завершилась эта история. Трое французов — завистливый губернатор, вороватый интендант и гордый командующий — сделали для победы Британии больше, чем весь королевский флот. Вульф и Монкальм погибли в один день, став героями национальных мифологий двух стран. А на равнине Авраама, где решилась судьба континента, сегодня разбит парк — мирный, зелёный, полный туристов с фотоаппаратами. Только вот вопрос: многие ли из них задумываются о том, что к падению Новой Франции привели не столько пули и ядра, сколько интриги, зависть и казнокрадство в далёком Версале? Как вы считаете, могла ли Франция удержать Канаду, если бы вовремя отозвала Водрёя и обуздала Биго?