Людмила поставила на стол принесённый пирог — обычный, яблочный, по маминому рецепту — и увидела, как Алина Викторовна смотрит на него так, будто он появился в неположенном месте.
Пирог был накрыт льняной салфеткой. Простой. Домашний. Пах корицей.
Алина Викторовна убрала его в сторону, поближе к стене, и поставила в центр стола запечённого гуся на блюде с золотой каймой.
— Проходите, садитесь, — сказала она с улыбкой, которая почему-то не добиралась до глаз.
Людмила прошла и села.
Смотрины так не называли. Официально это был просто «семейный ужин», чтобы познакомиться. Её сын Артём привёз свою Ксению домой три месяца назад, и с тех пор мать девушки несколько раз упоминала в разговорах, что «надо бы собраться». Наконец собрались.
Квартира была широкая, с лепниной на потолке и шкафами из тёмного дерева. На стене — картина в раме, похожей на музейную. Людмила не разбиралась в живописи, но заметила, что рама была куплена с картиной в комплекте: такие продают в больших мебельных магазинах.
Она промолчала об этом.
За столом их было пятеро. Артём сидел рядом с Ксенией, они о чём-то тихо переговаривались и улыбались друг другу. Муж Алины Викторовны — Геннадий Павлович — налил всем вина и сразу замолчал, как человек, привыкший отдавать слово жене.
Алина Викторовна говорила много. О том, что Ксения с детства занималась вокалом, о том, что они каждое лето отдыхают за границей, о том, что квартиру в центре они купили «ещё по старым ценам, слава богу». Людмила слушала, кивала и ела гуся. Гусь был пересолён.
Где-то после второго блюда Алина Викторовна посмотрела на неё чуть дольше обычного и спросила:
— Людмила Сергеевна, а вы сейчас работаете?
— Нет. Вышла на пенсию два года назад.
— А кем работали?
— Директором школы.
— А, — сказала Алина Викторовна. — Понятно.
В этом «понятно» было что-то, чего она не досказала. Людмила поняла. Не потому что была обидчивой. Просто за тридцать лет в школе она научилась слышать то, что люди прячут между словами.
Потом был чай. Алина Викторовна достала торт — куплённый, в красивой коробке. Пирог так и остался у стены.
— Я слышала, вы живёте на Юго-Западе? — спросила хозяйка, разрезая торт.
— Да. Небольшая квартира, но мне хватает.
— Ну конечно, когда одна, много не нужно. — Алина Викторовна говорила это мягко, почти сочувственно, но Людмила опять слышала другое. — Главное, чтоб молодым было где развернуться. Вы не думали... ну, помочь им как-нибудь с жильём? Сейчас так всё дорого.
Людмила отпила чай и поставила чашку. Артём за столом напрягся. Ксения смотрела в тарелку.
— Я думаю, они справятся, — сказала Людмила просто.
Алина Викторовна чуть улыбнулась, как улыбаются, когда ответ не тот, что ждали, но переспрашивать неловко.
Потом они говорили о погоде, о ремонте, о соседях. Геннадий Павлович произнёс несколько дежурных фраз и снова замолчал. Людмила заметила, что он почти не пил — просто держал бокал в руке. Усталый человек, подумала она. Очень усталый.
Когда Артём с Ксенией пошли убирать со стола, Алина Викторовна придвинулась к Людмиле.
— Можно я задам вам один вопрос? Не как гостья, а как мать матери.
— Задавайте.
— Вы не думаете, что Артём немного... торопится? Они ведь знакомы всего ничего. А жизнь — она, знаете, непростая. Ксения — девочка избалованная, к хорошему привыкшая. Им будет непросто.
Людмила посмотрела на неё спокойно.
— Артём работает. Зарабатывает достаточно. Ксению, судя по всему, любит. Мне кажется, они разберутся.
— Ну, зарабатывать — это одно, — протянула Алина Викторовна. — А уровень — это другое. Связи, среда. Вы понимаете.
— Понимаю, — кивнула Людмила.
Помолчала секунду.
— У вас очень красивая рама, — добавила она, взглянув на картину. — Именно рама.
Алина Викторовна улыбнулась, не поняв.
Потом позвала молодых пить чай ещё раз.
***
На улице было прохладно. Артём шёл рядом и молчал до самого угла.
— Мам, прости её. Она такая.
— Я знаю, — сказала Людмила. — Ничего страшного.
— Ты не обиделась?
Она подумала. Обида — это когда больно. Ей не было больно. Было что-то другое, что-то похожее на лёгкую грусть за чужого человека, который так старательно расставляет людей по полочкам, что не замечает: полки давно не настоящие.
— Нет, — сказала она. — Не обиделась.
Они обнялись, и Артём ушёл. Людмила пошла к автобусу. Апрель пах мокрым асфальтом и где-то — молодой листвой. Она шла и почему-то думала о пироге. Интересно, попробует ли его Алина Викторовна, когда гости разойдутся.
Скорее всего, выбросит нетронутым.
***
Телефон зазвонил через три дня. Незнакомый номер.
— Людмила Сергеевна? Это Алина Викторовна. Я взяла ваш номер у Артёма, надеюсь, вы не против.
— Нет, — сказала Людмила осторожно. — Не против.
Алина Викторовна говорила долго, сначала вокруг да около, а потом напрямую. Геннадий Павлович потерял бизнес — тихо, незаметно для чужих глаз, ещё год назад. Кредиты. Долги. Квартиру в центре, возможно, придётся продавать. Ксения не знает, им не хотелось пугать. А ещё — Алина Викторовна понизила голос — у Геннадия есть давний диплом педагога, советский ещё, математика. Не мог бы кто-нибудь помочь? Людмила ведь столько лет в системе, наверняка знает людей. Она понимает, что просьба странная, но — ситуация.
Людмила слушала молча.
— Я понимаю, — сказала она, когда Алина Викторовна замолчала.
— Вы поможете?
Людмила подумала о пироге у стены. О «понятно» между строк. О рамах, которые покупают вместе с картиной, чтобы выглядеть.
— Я позвоню в одну школу, — сказала она ровно. — Там директор — моя бывшая ученица. Хороший человек. Попрошу её поговорить с Геннадием Павловичем. Но дальше — уже сами.
Долгая пауза.
— Спасибо вам, — голос у Алины Викторовны стал другим. Тихим. — Спасибо, Людмила Сергеевна.
— Пирог можете попробовать, — добавила Людмила. — Если ещё не выбросили. Яблочный хорошо хранится.
Нажала «завершить вызов» и поставила чайник.
За окном светило апрельское солнце — негромкое, без претензий. Такое, каким оно бывает, когда просто делает своё дело, не требуя, чтобы его заметили.
Людмила подумала, что позвонит Маше прямо сейчас. Маша была строгим директором. Справедливым. Именно таким, каким Людмила учила её быть двадцать лет назад.
Она сварила кофе, открыла окно и набрала номер. Где-то во дворе смеялись дети. Пахло листвой.
Иногда лоск — это совсем не то, что снаружи.