Очередная новость из Китая о возможностях ИИ в области цифрового бессмертия: семья наняла команду разработчиков, которая собрала цифрового двойника погибшего в ДТП сына по фото, видео и записям голоса, дабы не травмировать 80-летнюю мать, у которой больное сердце. Теперь этот ИИ-сын каждый день созванивается с матерью, а женщина и не знает, что её настоящий сын мёртв. Во время звонков она просит его теплее одеваться, нормально есть и чаще выходить на связь. А цифровая копия отвечает, что просто много работает в другом городе и пока не может приехать...
Это словно воссозданный в реальности эпизод сериала "Черное зеркало" ("Я скоро вернусь"), где после потери мужа в автокатастрофе героиня восстанавливает посредством ИИ его виртуальный образ. Эта история положила в дальнейшем начало Death Tech - чата-бота с умершими, такового вот "цифрового памятника". До этого несколько лет назад мне уже попадалось душераздирающее видео о том, как документалисты из Южной Кореи создали виар-копию (аватар) 7-летней умершей девочки, дабы тяжело переживающая утрату мать смогла вновь поговорить со своей дочерью, подержать ее за руку, провести с ней время и отметить ее день рождения.
Если смотреть на идею цифрового бессмертия сквозь призму психоанализа, то в ней почти нет ничего по-настоящему «технологического». Технологии здесь — лишь новая сцена для очень древней драмы: человек не может примириться с утратой. Мы строим алгоритмы, которые имитируют голос умершего, собираем чат-ботов из его переписок, синтезируем лицо, интонацию, привычные словечки — и называем это воскрешением. Но психоанализ заставляет задать неудобный вопрос: кого именно мы хотим вернуть? Умершего или ту часть себя, которая не выдерживает его отсутствия?
З. Фрейд писал, что работа горя состоит в мучительном отрыве либидо от утраченного объекта. Любимый человек умирает, но психическая связь с ним не исчезает сразу. Она держится, сопротивляется, возвращает нас к воспоминаниям, к привычным маршрутам, к внутреннему диалогу. Горе — это не просто печаль, а тяжелая психическая переработка факта, что объект любви больше недоступен во внешнем мире. Цифровое воскрешение кажется соблазнительной лазейкой: если объект можно снова «активировать», если он отвечает, говорит, помнит, шутит, советует, — не означает ли это, что работа горя может быть отменена?
На первый взгляд, да. ИИ обещает нам не смирение, а интерфейс. Не траур, а подписку. Не память, а симуляцию присутствия. Но именно здесь психоаналитическая перспектива становится особенно острой. Потому что для бессознательного утрата никогда не является просто отсутствием. Утрата — это рана в нашей нарциссической целостности. Смерть другого напоминает, что и мы не всемогущи, не вечны, не способны удержать любимое. В этом смысле проекты цифрового бессмертия питаются не только любовью, но и нарциссическим протестом против предела. Мы не просто хотим сохранить умершего, мы хотим отменить собственную встречу с нехваткой.
Ж. Лакан сказал бы, что желание всегда организовано вокруг утраты, вокруг того, чего нельзя окончательно иметь. Умерший становится радикально недоступным объектом, и именно поэтому психика снова и снова кружит вокруг него. ИИ, который «оживляет» мертвого, производит специфическую иллюзию: он как будто зашивает разрыв в символическом порядке. Там, где должна быть пустота, он предлагает речь. Там, где должна быть тишина, — ответ. Там, где должен быть предел, — бесконечный чат. Но такая речь обманчива. Она не возвращает умершего как субъекта. Она возвращает его как зеркало желания живого. Цифровой двойник говорит не от себя, а из архива, из статистической вероятности, из языкового следа. Он не обладает тайной другого человека — той непрозрачностью, благодаря которой встреча вообще была встречей. Скорее, это особый фетиш утраты: технический объект, который позволяет одновременно знать и не знать. Знать, что человек умер, и не знать этого до конца. Признать смерть формально и психически продолжать переговоры с отсутствием.
В этом смысле цифровое воскрешение близко к фетишизму в классическом фрейдовском понимании. Фетиш возникает там, где психика сталкивается с непереносимым фактом и создает замещающий объект,позволяющий удерживать отрицание. ИИ-аватар умершего — именно такой объект. Он нужен не потому, что мы всерьез верим в биологическое воскресение, а потому, что не можем согласиться на пустое место. Фетиш говорит: «Я знаю, что его больше нет. Но все же вот он». Эта формула — почти идеальное описание цифрового бессмертия.
При этом у цифрового воскрешения есть еще одна, более жуткая сторона, которую Фрейд называл «жутким» (das Unheimliche). Оно возникает тогда, когда что-то одновременно знакомо и чуждо, живо и мертво, свое и не-свое. ИИ-двойник умершего как раз таков. Он узнаваем, но не идентичен. Он говорит «как он», но не он. Он воспроизводит интонации, однако лишен тела, случайности, молчания, взгляда, запаха, конечности. Это не возвращение мертвого, а его тревожная симуляция. Не чудо, а ожившая маска.
И, может быть, именно в этом раскрывается бессознательная правда подобных проектов. Мы хотим не просто победить смерть. Мы хотим приручить мертвого, сделать его доступным, отвечающим, не уходящим окончательно. Реальный другой человек всегда был неудобен: он не всегда понимал, не всегда отвечал, мог злиться, разочаровывать, ускользать. После смерти эта недоступность становится абсолютной. ИИ обещает другую форму объекта — бесконечно терпеливого, всегда доступного, отредактированного, «улучшенного» архивом. Перед нами не столько воскрешение умершего, сколько триумф фантазии о полностью управляемом другим.
Здесь стоит вспомнить и Мелани Кляйн, для которой внутренний мир человека населен внутренними объектами — образами любимых и ненавидимых фигур, с которыми мы ведем сложную бессознательную жизнь. В нормальном трауре умерший постепенно становится именно внутренним объектом: не исчезает, но меняет способ присутствия. Мы больше не ждем его звонка, но можем думать о нем, помнить его, внутренне советоваться с ним. Цифровая технология вмешивается в этот процесс. Она мешает интериоризации, удерживая объект в промежуточной зоне: уже не живой, но еще не внутренний. Уже не внешний, но еще не отпущенный. Это может облегчать боль, но может и консервировать зависимость.
Д. Винникотт, вероятно, увидел бы в цифровом двойнике что-то вроде переходного объекта нового типа. Как ребенок использует игрушку или одеяло, чтобы пережить разлуку с матерью, так взрослый может использовать чат-бота умершего, чтобы выдерживать утрату. В этом нет ничего патологического само по себе. Психика нуждается в промежуточных формах, в мягких мостах между присутствием и отсутствием. Вопрос в том, помогает ли этот объект пережить утрату или становится машиной ее бесконечного отрицания. Потому что горе требует одного невыносимого шага: признать, что отношения продолжатся, но уже без взаимности. Мы можем любить умершего, помнить его, даже говорить с ним мысленно, но он не ответит. Цифровое воскрешение нарушает именно этот закон. Оно подсовывает ответ туда, где психическая работа должна была столкнуться с молчанием. А молчание и есть форма реальности смерти.
Есть и более темный, агрессивный аспект. С психоаналитической точки зрения, любовь к объекту всегда амбивалентна, рядом с нежностью живут злость, обида, желание контролировать, присвоить. Возможно, цифровые мертвецы так притягательны потому, что наконец не могут уйти. Их можно включить и выключить, редактировать, обучать, настраивать. Это не только сентиментальная мечта, но и скрытая победа над автономией другого. Парадоксально, но «воскрешая» мертвых, мы иногда окончательно убиваем в них инаковость.
И все же было бы слишком просто объявить цифровое бессмертие лишь неврозом (психозом?) цивилизации. В нем есть и подлинно человеческое: отчаянная верность связи, отказ свести любовь к биологическому факту, желание, чтобы голос любимого не исчез без следа. Человек всегда создавал техники памяти: портрет, письмо, надгробие, фотографию, аудиозапись. ИИ — просто самая интимная и самая опасная из этих техник. Она впервые делает память интерактивной. Поэтому главный вопрос не в том, можно ли «воскрешать» мертвых через ИИ, а в том, что именно мы делаем, когда это делаем. Если технология помогает символизировать утрату, мягко сопровождать траур, переводить внешнее присутствие во внутреннюю память, — она может стать культурным инструментом переживания смерти. Но если она превращается в защиту от реальности, в отказ от нехватки, в бесконечный разговор с симулякром, который закрывает доступ к жизни, тогда перед нами не бессмертие, а новая форма меланхолии.
Мы мечтаем не столько вернуть мертвых, сколько не быть оставленными. Не встретиться с пределом. Не принять, что любовь не может отменить смерть. И все же зрелая любовь, возможно, начинается именно там, где мы перестаем требовать от любимого вечной доступности. Умерший не должен отвечать, чтобы оставаться значимым. Его отсутствие не отменяет связи, оно меняет ее структуру. Настоящая работа горя не стирает мертвого. Она освобождает его от обязанности быть онлайн для нашего страха.