— Не стреляйте, я генерал Власов!
Так, по немецкому рапорту, прозвучали первые слова командующего 2-й ударной армией в избе деревни Туховежи 12 июля 1942 года.
А двумя месяцами раньше, в трёхстах километрах южнее, командарм-33 Михаил Григорьевич Ефремов передавал офицеру связи совсем другую фразу о том, что командовал войсками в окружении и останется со своими бойцами, чем бы ни закончилось.
Две армии, два генерала, одна весна, и две разные судьбы, которые до сих пор не дают покоя историкам.
Зима 1942-го была для Ставки временем большой надежды и одновременно большой беды. Контрнаступление под Москвой выдыхалось, а замах у Ставки оставался всё тот же, прежний.
Нужно было добить группу армий «Центр» и попутно прорвать блокаду Ленинграда. Жуков гнал на Вязьму всё, что под руку попадалось.
Семнадцатого января комфронта приказал Ефремову, который только что отбил у немцев Верею, идти дальше, уже на саму Вязьму. Дивизии 33-й были измотаны до предела, по двести-триста «штыков» вместо штатных тысяч, командарм просил пополнения, но получил вместо пополнения новый рубеж на карте.
Двадцать шестого января ефремовцы пошли в прорыв, и поначалу всё шло гладко, ударная группа втянулась в немецкий тыл на десятки километров.
А второго февраля случилось то, о чём потом писали в мемуарах с горечью.
Жуков своим приказом снял с магистрали, по которой снабжалась 33-я, дивизию Афанасия Белобородова, целых десять тысяч бойцов, едва ли не больше всей ефремовской группы, и передал её соседям.
Историк Владимир Сафир позднее заметит, что после этого «огневое воздействие со стороны немцев практически не прекращалось», и Западная группа из трёх стрелковых дивизий оказалась в кольце.
Боеприпасы кончались, продовольствие подвозили по воздуху на крохи, а тиф в истощённых дивизиях уже валил людей с ног.
Точно так же, и почти в то же самое время, увязла в любанских болотах под Волховом 2-я ударная армия. Только там не снег и валенки, а вода по пояс да комариный гул.
К весне обе армии превратились в две катастрофы, разделённые тремя сотнями километров мёрзлого леса.
Второго апреля немцы решили красиво закончить дело. Над лесом, где сидел штаб Ефремова, рассыпалась пачка листовок-ультиматумов, в которых германское верховное командование сообщало, что всякое сопротивление бессмысленно, и предлагало почётную сдачу до восемнадцати часов 3 апреля.
Командарм-33 ответил так, как умел только он, запросив у штаба Западного фронта авиаудар по тому же штабу немецких частей, что прислал ультиматум.
Шифрограмма ушла короткой.
«Прошу покрепче продолбить район с врагом».
Самолёты прилетели и поработали (а ведь могли бы и не прилететь, в марте сорок второго каждый У-2 был на счету).
А ещё через неделю в 33-ю прилетел маленький посыльный У-2. Девятого апреля 1942 года, прямо из Ставки. Машина села на пятачок среди леса, лётчик соскочил с крыла, козырнул и передал командарму короткий приказ Верховного.
— Велено доставить вас в Москву, товарищ генерал-лейтенант.
Ефремов выслушал, помолчал, отвёл взгляд в сторону леса, где остались его люди.
— На самолёт раненых, - сказал он негромко, не оборачиваясь. - И знамёна возьмёшь, все три. Я остаюсь.
Уж вы мне поверьте, читатель, в апреле сорок второго подобные жесты были редкостью. Был, к примеру, полковник Тетушкин, начальник штаба 338-й стрелковой дивизии: тот, по свидетельству Сергея Михеенкова, из соседней окружённой группы выбрался обманом, попросту растолкав в самолёте своих же товарищей.
А Ефремов отправил на Большую землю боевые знамёна трёх своих дивизий (чтобы не достались трофеем, а потом, когда придёт время, дивизии возродились бы под прежними номерами) и тех, кому требовался уход, сколько влезло в кабину.
Внук командарма, Вячеслав Михайлович Ефремов, рассказывал об этой минуте так:
«Он говорил: "Я с армией пришёл, я с ней и останусь". Погрузил туда тяжелораненых, документы, знамёна и остался там».
Только тринадцатого апреля штаб фронта дал разрешение на прорыв.
И разрешение это пришло поздно, раньше надо было. Снег тёк, валенки расползались, Угра разлилась так, что переплыть её можно было только в лодке, которой ни у кого не было.
А ведь одних раненых в группе оставалось больше двух тысяч. На прорыв пошли в ночь с тринадцатого на четырнадцатое, забрав всех тяжёлых, уничтожив тяжёлое вооружение и взяв с собой даже местных жителей, которые боялись оставаться при немцах.
Дальше было то, о чём писать не хочется, а всё-таки приходится.
Четырнадцатого апреля у дороги Беляево -Буслава ефремовцы попали под плотный пулемётный огонь, и командарма тяжело задело в нижнюю часть тела. Передвигаться сам он с этой минуты уже не мог, и бойцы понесли его на плащ-палатке через тающий лес.
А девятнадцатого штабная группа угодила в засаду в сосняке у деревеньки Жары. По документам, восстановленным много лет спустя, всё произошло за несколько минут.
Немцы накрыли поляну плотным огнём, штаб лёг почти полностью, в той же засаде сложил голову и артиллерийский начальник армии, генерал-майор Пётр Офросимов.
Командарм отстегнул кобуру и опустошил обойму, а последний патрон оставил себе. Михеенков, кстати, отдельно отмечает одну странность, связанную с этим эпизодом. Ефремов был левша, а след пришёлся справа, и историк осторожно допускает, что левая рука к роковой минуте была уже перебита.
Предали земле его сами немцы, причём по-настоящему, с воинскими почестями, позади алтарной части сельского храма Живоначальной Троицы, в соседней Слободке.
Биографический очерк сохранил для нас сцену, от которой и сегодня щекотно становится. Немецкий генерал, склонившись над свежим холмиком, развернулся к собственным солдатам и проговорил по-немецки:
«Сражайтесь за Германию так, как сражался Ефремов за свою Россию».
А много лет спустя в собственных мемуарах под названием «Воспоминания и размышления» маршал Жуков напишет о судьбе командарма-33 сухо, почти протокольно, что тот, дравшийся как настоящий герой, был тяжело задет и не пожелал попасть в руки врага.
Вот только о том, кто отнял у командарма-33 дивизию Белобородова и кто запоздал с разрешением на отход, маршал в этих самых мемуарах благоразумно умолчал.
А что же Власов?
Признаться, я долго думал, как объяснить эту параллель глазами самого сорок второго.
К весне 1942-го Андрей Андреевич был для советской пропаганды настоящей звездой первой величины. После того как его 20-я армия выстояла у Красной Поляны и потеснила немцев, имя Власова прогремело в сводках Совинформбюро среди наиболее отличившихся в Московской битве, а в январе сорок второго ему дали генерал-лейтенанта и орден Красного Знамени.
В окопах насочиняли про него даже шуточный куплет, дескать, гремят басами пушки, а это «генерал товарищ Власов немцу перцу задавал».
Вчерашний крестьянский паренёк из-под Нижнего и недоучившийся семинарист, побывавший к тому же советником у самого Чан Кайши, биография для отдела кадров просто загляденье.
Сталин принимал его у себя в кабинете и в марте сорок второго отрядил спасать осаждённый Ленинград, поставив заместителем командующего войсками Волховского фронта.
Двадцатого апреля Власов принял 2-ю ударную, которая к тому моменту дышала уже на ладан. Один из выживших фронтовиков потом вспоминал (его слова сохранила публикация в «Аргументах и фактах»):
«Солдаты, чёрные от копоти, с воспалёнными глазами от многодневной бессонницы, лежали на зыбкой земле, а подчас прямо в воде и вели огонь по противнику».
Двадцать первого июня атакующим советским частям в последний раз удалось пробить навстречу окружённым коридорчик шириной в двести пятьдесят метров (двести пятьдесят, а не два с половиной километра, читатель, почувствуйте разницу), и за несколько суток к своим успело прорваться немного народу, а к 25 июня коридор схлопнулся окончательно.
Власов отдал приказ выходить кто как может и сам ушёл в лес со штабной группой. С ним рядом шла, между прочим, и шеф-повар штаба Мария Воронова, тридцати трёх лет, которая тоже потом окажется в немецком плену.
Двенадцатого июля сорок второго года в избе деревни Туховежи Ленинградской области немецкий зондерфюрер Пельхау (его рапорт за номером 34047/27 после войны обнаружится в Гуверовском архиве в США) распахнул дверь, держа пистолет наготове.
Высокий человек в очках, сидевший на лавке у окна, медленно поднялся и развёл ладони перед собой.
— Не стреляйте, я генерал Власов.
Тут-то и развилка всего пути. Дальше будут берлинские кабинеты, манифесты КОНР, форма с триколором на рукаве и длинные разговоры с Гиммлером о «третьем пути» и борьбе с большевизмом.
А закончится всё первого августа 1946 года во внутреннем дворе Бутырской тюрьмы по приговору военной коллегии Верховного суда.
Сегодня в Вязьме на главной площади стоит памятник работы Евгения Вучетича. Скульптор пустил для отливки стреляные гильзы, которые поисковики собирали по местам ефремовских боёв, а распоряжение об установке этого памятника подписал лично Сталин ещё в сорок третьем, сразу после освобождения Вязьмы, открыли же его в сорок шестом.
До той поры никому из советских военачальников после Победы монументов ставить не успели, и вяземский Ефремов оказался самым первым.
А спустя пятьдесят четыре года после Жаров, в декабре 1996-го, командарму присвоили звание Героя Российской Федерации, указом, увидевшим свет уже после его ухода.
И уже совсем под занавес этой длинной истории, в сентябре 2011-го, случилось дело и вовсе небывалое.
Святейший Патриарх Кирилл дал согласие отпеть Михаила Григорьевича по церковному чину, а оно, по строгости церковных канонов, для подобных случаев обычно не даётся. А слова этой резолюции и сегодня цитируют дословно:
«Согласен с необходимостью возродить память о героической борьбе генерала Михаила Ефремова и о его верности Родине и солдатскому братству».
Авторы прошения объясняли своё ходатайство тем, что рука командарма не дрогнула ни от тоски, ни от страха перед пленом, она дрогнула от верности солдатам и присяге, а это, по евангельскому слову, и есть «положить душу свою за други своя».
Фамилия же Власова в русском словаре с тех пор переехала в раздел нарицательных. Никаких памятников, никакой реабилитации. Только редкие чешские краеведы из района Ржепорые иной раз заговаривают о мемориальной доске в память павших власовцев и каждый раз нарываются на скандал.
Вот и судите, читатель, что определило развилку этих двух судеб в апреле и июле сорок второго.
Один из них, Власов, ещё осенью сорок первого выходил из киевского котла, где командовал 37-й армией, другой в те же недели дрался в полосе Брянского фронта против Гудериана, оба числились у Ставки на хорошем счету.
А весной сорок второго одинаковая безнадёжная сшибка (распутица, скудный паёк и плотный огонь) поставила их перед одним и тем же выбором.
У одного был самолёт, и он отдал его тем, кому требовался уход. У другого самолёта не было, да и действовал он по-другому.