Если прочесть воспоминания, научные исследования или статьи о жизни и творчестве Николая Гумилёва, может показаться, что речь идет о разных людях, каждый из которых по-своему необычен, талантлив и неповторим. Сам поэт в разное время идентифицировал себя то как «колдовского ребенка», то как отчаянного завоевателя, то как «угрюмого зодчего», то как преданного солдата Российской империи. И каждое из этих самоопределений – правда…
«В шумном вихре юности цветущей…».
В детстве Николай постоянно болел: страдал от головных болей и крайнего нервного перевозбуждения. В копилку страданий добавилось сильное косоглазие, из-за чего мальчишку постоянно дразнили не отличающиеся деликатностью ровесники.
«Меня очень баловали в детстве, — вспоминал он. — Больше, чем моего старшего брата. Он был здоровый, красивый, обыкновенный мальчик, а я — слабый и хворый. Ну, конечно, мать жила в вечном страхе за меня и любила меня фантастически».
Дворянское происхождение позволяло обучаться в царскосельской Николаевской гимназии, где новичок сразу же снискал себе заслуженные лавры поэта. Брат его однокашника вспоминал о встрече на гимназической вечеринке:
«Он был в моде, всюду бывал, стихи его в рукописях ходили по рукам. Гумилёв держался очень прямо, говорил медленно с расстановкой и голос имел совсем особенный. Он не ждал, чтобы его долго упрашивали, и без всякого жеманства начал декламировать; “Я конквистадор в панцире железном”, — он немного шепелявил и картавил».
Следует отметить, что разного рода поэтов в Царскосельской гимназии в то время было необыкновенно много - возможно, сей факт связан с личностью директора Иннокентия Фёдоровича Анненского, который поощрял юные порывы к стихосложению у своих воспитанников и защищал нерадивых учеников от заслуженного дисциплинарного воздействия: «Да, да, господа! Но ведь он пишет стихи!».
Вот и Гумилев - прилежанием и охотой к учёбе не отличался, к экзаменам не готовился, беспечно оставаясь на второй год: «Я считаю, что прийти на экзамен, подготовившись к нему, это все равно, что играть краплеными картами».
Разгневанные педагоги даже внесли предложение об исключении его из Царскосельской гимназии. Спас Гумилёва всё тот же Иннокентий Анненский, заявив, что неуспеваемость нерадивого учащегося компенсируется отличными стихами, которые тот сочиняет.
В стихотворении «Памяти Анненского» Гумилёв с благодарностью рассказывал о визитах к своему интеллигентнейшему наставнику:
Я помню дни: я, робкий, торопливый,
Входил в высокий кабинет,
Где ждал меня спокойный и учтивый.
Слегка седеющий поэт.
Десяток фраз, пленительных и странных,
Как бы случайно уроня,
Он вбрасывал в пространство безымянных
Мечтаний — слабого меня.
«Быстрокрылых ведут капитаны — открыватели новых земель».
Николаю Гумилёву было всего девятнадцать, когда на свет появился первый сборник стихов «Путь конквистадоров» – возможно, не совсем зрелый, юношеский, тем не менее, замеченный критиками и любителями декадентской поэзии. Их реакция была довольно сдержанной: стихи показались старомодными, стилистически напоминающими работы Фёдора Сологуба и Константина Бальмонта. Зато «Путь конквистадоров» отметил положительной рецензией чрезвычайно скупой на похвалы Валерий Брюсов, ставший наставником и творческим руководителем молодого Гумилева.
В 1908 году вышел первый значимый и признанный критиками и читателями сборник стихов Николая Гумилева «Романтические цветы». Гонорар, полученный от редакции, поэт решил потратить на реализацию своей давней мечты - отправился путешествовать в Африку. Николай Гумилёв был не только поэтом, но и одним из крупнейших исследователей неведомого «чёрного континента». В течение своей жизни он совершил несколько экспедиций по восточной и северо-восточной Африке и пополнил коллекцию Петербургской Кунсткамеры ценнейшими экспонатами.
25 апреля 1910 года Николай Гумилёв женился на обожаемой им Анне Горенко, уже ставшей к тому времени популярной поэтессой Ахматовой. Все, кто знал эту пару, были шокированы – двух, более не подходящих друг другу людей, просто не существовало….
Через год совместно с поэтом Сергеем Городецким Гумилев создал новое художественное объединение — «Цех поэтов», колыбель акмеизма. В его состав вошли Анна Ахматова, Осип Мандельштам , Владимир Нарбут, Михаил Кузмин, Михаил Зенкевич, Алексей Толстой. По мнению апологетов акмеизма, литературные произведения должны были быть понятными, а слог — точным. Модный символизм находился в то время в состоянии кризиса, и кому, как не молодым поэтам давалась возможность его реформировать. В своем манифесте поэзию они назвали ремеслом, а всех поэтов четко поделили на мастеров и подмастерьев. В «Цехе» мастерами, или «синдиками» считались, естественно, Городецкий и Гумилёв.
«И жужжат шрапнели, словно пчелы, собирая ярко-красный мед…».
С началом Первой мировой войны поэту пришлось полностью распрощаться с богемно-литературной столичной жизнью. Как истинный рыцарь он рвался на фронт, и белый билет не послужил препятствием - Гумилёв сумел убедить начальника военного присутствия Царского Села и врачей в том, что нахождение его на фронте обязательно и необходимо, и что косоглазие ни в коей мере не помешает защищать Родину... Поэт сходу усваивал премудрости военной тактики, сохраняя удивительное присутствие духа, был награжден двумя Георгиевскими крестами (вручение которых производилось исключительно за личное мужество на поле боя), произведен в унтер-офицеры, а затем – в прапорщики гусарского Александрийского полка. Февраль 1917 года герой встретил на передовой, успел повоевать в Греции, служил в Экспедиционном корпусе Русской Армии во Франции.
Тем временем в России происходили глобальные перемены, началась массовая эмиграция. Возвращение убеждённого монархиста Гумилёва в голодную и растерзанную большевистскую Россию расценивали как настоящее самоубийство. Но он вернулся. Зачем?…
«Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь».
Удивительно, но поэт вполне вписался в новую реальность. Максим Горький наравне с Александром Блоком и Михаилом Лозинским пригласил известного поэта в редколлегию нового издательства «Всемирная литература», где тот начал заведовать отделом французской поэзии; в Институте Живого слова преподавал мастерство перевода, даже сумел возродить объединение «Цех поэтов». И печатался, много печатался: вышли его лучшие сборники «Костер», «Огненный столп» и «Шатер».
Впереди разворачивалось «светлое советское будущее», но решающую роль здесь сыграла его крайняя бескомпромиссность и неприятие новой власти. «Я монархист», – не таясь, говорил Гумилёв, – «Большевики презирают перебежчиков и уважают саботажников. Я предпочитаю, чтобы меня уважали».
На вечере поэзии, специально организованном для матросов Балтийского флота, Гумилев читал своё безобидное в общем-то африканское стихотворение «Галла» свои стихи, но неожиданно выделил голосом следующие строки:
Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего Государя.
Поэтесса Ирина Одоевцева вспоминала:
«По залу прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Гумилев продолжал читать спокойно и громко, будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей. Кончив стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно обвел зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов. Гумилев ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него. И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали. Всем стало ясно: Гумилев победил».
Праздновать победу пришлось недолго – 3 августа 1921 года поэта арестовали по обвинению в заговоре Петроградской боевой организации. Следствие велось недолго (да и велось ли?), через 23 дня после ареста всех обвиняемых расстреляли. «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Н. Гумилев». Эти слова среди множества записей остались на стене камеры на Шпалерной, откуда поэта уводили на казнь. Николаю Гумилёву всего 35 лет. Место расстрела и захоронения убитых до сих пор неизвестно…
Имя Николая Гумилёва было предано забвению, но забыли его не сразу. После его смерти на литературном пантеоне образовалась целая плеяда талантливых молодых поэтов, преданных делу революции, но называвших Гумилёва своим учителем: Николай Тихонов, Эдуард Багрицкий, Владимир Луговской… На публикацию стихов Николая Степановича Гумилёва на долгие 70 лет было наложено вето: ни книг, ни журнальных публикаций, ни воспоминаний. В 1992 году поэта реабилитировали – обвинение оказалось полностью сфабрикованным.
«Он писал стихи, насыщенные терпкой прелестью, обвеяные ароматами высоких гор, жарких пустынь, дальних морей и редких цветов, прекрасные, полнозвучные, упругие стихи, в которых краткая и емкая форма вмещает гораздо больше, чем сказано. Странствующий рыцарь, аристократический бродяга, — он был влюблен во все эпохи, страны, профессии и положения, где человеческая душа расцветает в дерзкой героической красоте» (А. Куприн).
Жираф
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.
Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.
Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про черную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.
И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав...
Ты плачешь? Послушай... далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
(1907)
Воспоминание
Над пучиной в полуденный час
Пляшут искры, и солнце лучится,
И рыдает молчанием глаз
Далеко залетевшая птица.
Заманила зеленая сеть
И окутала взоры туманом,
Ей осталось лететь и лететь
До конца над немым океаном.
Прихотливые вихри влекут,
Бесполезны мольбы и усилья,
И на землю ее не вернут
Утомленные белые крылья.
И когда я увидел твой взор,
Где печальные скрылись зарницы,
Я заметил в нем тот же укор,
Тот же ужас измученной птицы.
(1907)
Вечер
Еще один ненужный день,
Великолепный и ненужный!
Приди, ласкающая тень,
И душу смутную одень
Своею ризою жемчужной.
И ты пришла… ты гонишь прочь
Зловещих птиц — мои печали.
О, повелительница ночь,
Никто не в силах превозмочь
Победный шаг твоих сандалий!
От звезд слетает тишина,
Блестит луна — твое запястье,
И мне во сне опять дана
Обетованная страна —
Давно оплаканное счастье.
(1908)
Ворота рая
Не семью печатями алмазными
В Божий рай замкнулся вечный вход,
Он не манит блеском и соблазнами,
И его не ведает народ.
Это дверь в стене, давно заброшенной,
Камни, мох, и больше ничего,
Возле — нищий, словно гость непрошенный,
И ключи у пояса его.
Мимо едут рыцари и латники,
Трубный вой, бряцанье серебра,
И никто не взглянет на привратника,
Светлого апостола Петра.
Все мечтают: «Там, у Гроба Божия,
Двери рая вскроются для нас,
На горе Фаворе, у подножия,
Прозвенит обетованный час».
Так проходит медленное чудище,
Завывая, трубит звонкий рог,
И апостол Петр в дырявом рубище,
Словно нищий, бледен и убог.
(1908)
На полярных морях и на южных...
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны –
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель.
Чья не пылью затерянных хартий –
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса –
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд,
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?
(1909)
Наступление
Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня.
Мы четвертый день наступаем,
Мы не ели четыре дня.
Но не надо яства земного
В этот страшный и светлый час,
Оттого, что Господне слово
Лучше хлеба питает нас.
И залитые кровью недели
Ослепительны и легки.
Надо мною рвутся шрапнели,
Птиц быстрей взлетают клинки.
Я кричу, и мой голос дикий.
Это медь ударяет в медь.
Я, носитель мысли великой,
Не могу, не могу умереть.
Словно молоты громовые
Или волны гневных морей,
Золотое сердце России
Мерно бьется в груди моей.
И так сладко рядить Победу,
Словно девушку, в жемчуга,
Проходя по дымному следу
Отступающего врага.
(1914)
Восьмистишие
Ни шороха полночных далей,
Ни песен, что певала мать,
Мы никогда не понимали
Того, что стоило понять.
И, символ горнего величья,
Как некий благостный завет, –
Высокое косноязычье
Тебе даруется, поэт.
(1915)
Второй год
И год второй к концу склоняется,
Но так же реют знамена,
И так же буйно издевается
Над нашей мудростью война.
Вслед за ее крылатым гением,
Всегда играющим вничью,
С победной музыкой и пением
Войдут войска в столицу. Чью?
И сосчитают ли потопленных
Во время трудных переправ,
Забытых на полях потоптанных,
И громких в летописи слав?
Иль зори будущие, ясные
Увидят мир таким, как встарь,
Огромные гвоздики красные
И на гвоздиках спит дикарь;
Чудовищ слышны ревы лирные,
Вдруг хлещут бешено дожди,
И всё затягивают жирные
Светло-зеленые хвощи.
Не всё ль равно? Пусть время катится,
Мы поняли тебя, земля!
Ты только хмурая привратница
У входа в Божие Поля.
(1916)
Еще не раз Вы вспомните меня...
Еще не раз вы вспомните меня
И весь мой мир волнующий и странный,
Нелепый мир из песен и огня,
Но меж других единый необманный.
Он мог стать вашим тоже и не стал,
Его вам было мало или много,
Должно быть, плохо я стихи писал
И вас неправедно просил у Бога.
Но каждый раз вы склонитесь без сил
И скажете: "Я вспоминать не смею.
Ведь мир иной меня обворожил
Простой и грубой прелестью своею".
(1917)
Нежно-небывалая отрада...
Нежно-небывалая отрада
Прикоснулась к моему плечу,
И теперь мне ничего не надо,
Ни тебя, ни счастья не хочу.
Лишь одно бы принял я не споря -
Тихий, тихий, золотой покой
Да двенадцать тысяч футов моря
Над моей пробитой головой.
Что же думать, как бы сладко нежил
Тот покой и вечный гул томил,
Если б только никогда я не жил,
Никогда не пел и не любил.
(1917)
Романс
Однообразные мелькают
Всё с той же болью дни мои.
Как будто розы опадают,
И умирают соловьи.
Но и она печальна тоже,
Мне приказавшая любовь.
И под её атласной кожей,
Бежит отравленная кровь.
И, если я живу на свете,
То только лишь из-за одной мечты:
Мы оба, как слепые дети,
Пойдём на горные хребты.
Туда, где есть лишь только грёзы,
В край самых белых облаков,
Искать увянувшие розы,
И слушать мёртвых соловьёв.
(1917)
Я и вы
Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришел из иной страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.
Не по залам и по салонам
Темным платьям и пиджакам –
Я читаю стихи драконам,
Водопадам и облакам.
Я люблю – как араб в пустыне
Припадает к воде и пьет,
А не рыцарем на картине,
Что на звезды смотрит и ждет.
И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще,
Чтоб войти не во всем открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник, мытарь
И блудница крикнут: «Вставай!»
(1917)
Слово
В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо Свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.
А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому, что все оттенки смысла
Умное число передает.
Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.
Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангельи от Иоанна
Сказано, что слово – это Бог.
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества,
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.
(1919)