— А что с Дрезденской галереей? - спросил маршал, не отрываясь от карты.
Рабинович переступил с ноги на ногу. Доложить ему, по совести, было пока нечего.
— Район Цвингера разрушен, товарищ маршал, немцы напуганы и молчат. Есть предположение, что ценности вывезены.
Конев поднял глаза. Голос его стал командирским, ровным и не допускающим переспросов.
— Немедленно организуйте поиски.
Маршал обвёл взглядом штабных, и те поняли, что разговор окончен. За окнами тянулся обугленный город, в котором половина кварталов превратилась в кирпичную крошку.
«Дрезден предстал перед нами в страшных развалинах», - обронит потом Иван Степанович в своей книге «Сорок пятый», добавив, что узнать судьбу знаменитой галереи ему хотелось чуть ли не сразу, как только машина въехала в развалины Цвингера.
Так в начале мая сорок пятого мальчишка с погонами младшего лейтенанта из трофейной бригады пятой гвардейской армии получил приказ, от которого, по совести говоря, у него подгибались колени.
Поиски чего, скажите на милость? Среди дымящихся руин, по которым ещё догорал британский «Удар грома»? Среди немцев, которые на расспросы только пожимали плечами и отводили глаза?
Лейтенанту, читатель, было тридцать два года. В сентябре сорок первого в Бабьем Яру погибли его родители, сам он успел побывать в немецких лагерях под Киевом и удрать оттуда, а до войны сочинял задники для постановок Киевского оперного. Художественное образование и упрямый нрав плюс свободный немецкий язык, этого, видимо, маршалу хватило.
А теперь немного предыстории, потому что без неё не понять, почему Рабинович в каждом тайнике ожидал увидеть прежде всего ловушку.
Признаться, читатель, я и сам долго не мог в это поверить, пока не прочёл подробностей у самого Леонида Наумовича.
Прятать дрезденское собрание гитлеровцы взялись ещё в сорок втором. Идея была, в общем, разумная, увести Рафаэля и Тициана подальше от англо-американских воздушных армад. Только вот семьсот пятьдесят полотен в итоге растащили по сорока пяти кое-как оборудованным углам по всей Саксонии: по старым каменоломням и заброшенным шахтам, по подвалам курфюршеских замков и сырым горным выработкам.
Дирижировал этим хозяйством поначалу Ганс Посс, директор дрезденских собраний и в нацистской иерархии человек не последний (именно он, кстати, по личному поручению фюрера комплектовал будущий «супермузей» в Линце).
В декабре сорок второго Посс покинул этот мир от рака, и эстафету принял его преемник Герман Восс. К январю сорок пятого, когда стало ясно, что Красная армия идёт по Силезии без остановок, гауляйтер Саксонии Мартин Мучман отдал ещё один приказ перевезти всё ценное в шахты за Эльбу.
Возили в спешке, по ночам и под налётами. А в ночь с тринадцатого на четырнадцатое февраля сто семьдесят четыре картины, сложенные на машинах во дворе Дрезденского замка для очередной перевозки, сгорели в одночасье, когда город накрыло британским «Ударом грома».
И вот тут начинается самое странное.
Все эти укрытия немцы превратили в капканы. В замке Кёнигштейн стояли заряды с системой детонаторов, привязанной к самой двери. Подвал Альбертинума усеяли скрытыми ловушками, а в шахту Покау-Ленгефельд завезли столько «доннерит-желатина», что при первом неосторожном движении от Тициана и Рубенса ничего бы не осталось (заодно и от того саксонского пейзажа, который оказался бы поблизости).
Принцип был немудрёный, и придумали его задолго до сорок пятого. Коли уж не достаётся нам, то пусть и никому не достанется.
Один человечек из саксонского минкульта в разговоре с музейной хранительницей Альбертинума договорился до того, что коллекцию скульптур, дескать, лучше уничтожить, нежели отдать американским офицерам. О русских, видите ли, и заговаривать было незачем.
С такой увертюрой Рабинович и его пятеро солдат и взялись за дело.
Зацепка пришла, откуда не ждали. В разбитом подвале Дрезденской академии художеств, среди опрокинутых статуй и ящиков с тротилом, лейтенант обратил внимание на одну стену.
Кирпичная, как и все прочие, но клали её явно недавно и небрежно, раствор не успел потемнеть.
Стену разобрали. За ней нашёлся деревянный шкаф, а в шкафу лежал сложенный вчетверо лист ватмана. По верхнему краю шла надпись готическими буквами «Geheim». Лист оказался картой, без подписей, только кружочки да квадратики.
Рабинович сличил его со штабной полевой картой того же масштаба, и значки сложились в координаты.
— Похоже на детское задание из географии, - присвистнул кто-то из бойцов, разглаживая ватман на ящике. - Подпиши города и реки.
Лейтенанту, впрочем, было не до географии. Он уже знал, куда ехать.
Девятого мая, когда вся Европа гремела салютами по случаю капитуляции, поисковая группа вместе с сапёрами сержанта Бурцева подъезжала к старой каменоломне у села Гросс-Котта.
Эти места называются Саксонской Швейцарией, рядом громоздится на скале крепость Кёнигштейн. Сапёры обнаружили у входа в тоннель немецкие закладки и, как умели, расчистили дорогу. Лейтенант с фонарём двинулся в густую темноту по ржавым шпалам узкоколейки, по которой когда-то тащили вагонетки с песчаником.
Тринадцать лет спустя бывший лейтенант, уже под литературным именем Леонида Волынского, перенесёт эту минуту на страницы повести «Семь дней».
«На ржавых рельсах стоит вагон», — напишет он, — «обычный тёмно-красный, узкоколейного типа».
Внутри вагона, упираясь верхним краем в крышу, стоял плоский некрашеный ящик. В нём хранилась рафаэлевская «Сикстинская мадонна».
О находке доложили мгновенно. Член Военного совета фронта К. В. Крайнюков впоследствии запишет в своих воспоминаниях о том, что увидеть эти сокровища «в заброшенной и сырой каменоломне» довелось ему лично, маршалу Коневу и сразу нескольким генералам штаба.
Сам Иван Степанович, человек прямой и не склонный к сентиментам, по поводу собственной роли высказался скромно:
«Не буду приписывать себе какую-то особенную инициативу в розысках Дрезденской галереи, но внимание, которое я смог уделить этому делу в то горячее время, я уделил».
Дальше пошло по нарастающей.
У шахты Покау-Ленгефельд ребят из группы старшего лейтенанта Позирайло встретили вооружённые немцы, так что укрытие брали с автоматов наперевес. Когда сапёры разобрали заряды и поисковики спустились вниз, оказалось, что отступавшие фашисты попросту свалили картины вдоль мокрых каменных стен, и часть полотен уже погрузилась в грунтовую воду по самые рамы.
В дальнем, окончательно затопленном конце выработки, на самом дне, лежала маленькая (75 на 56 сантиметров) тициановская доска. Это был «Динарий кесаря», одно из самых тонких полотен венецианского мастера.
Волынский в своей повести описывает её состояние коротко: длинные шрамы рассекли красочный слой сверху донизу, по продольным слоям тополиного дерева. Рама размокла. Левкас, как тесто, прилипал к пальцам.
Уж вы мне поверьте, читатель, ничего более неподходящего для эвакуации представить себе невозможно. Поднимать такую доску из шахты человеческими руками означало гарантированно проститься с красочным слоем. О том, чтобы потом везти её на грузовике по саксонскому щебню, и думать было нечего. И вот тут, к большому везению всего европейского искусства, в Дрезден прилетела москвичка.
Искусствовед Наталья Ивановна Соколова обогнала остальных членов реставрационной бригады на несколько дней. Следом за нею подтянулись художники Михаил Володин и Николай Пономарёв (оба ещё доучивались в Институте имени Сурикова и явились в офицерских пилотках) вместе с реставратором Степаном Чураковым.
Чураковский багаж для фронтового офицера выглядел диковато. Внутри лежали осетровый клей, папиросная бумага, набор скальпелей, утюжок размером с детскую игрушку да рулон марли. Из штольни картины подавали по цепочке, из рук в руки.
Первой пошла «Вирсавия» Рубенса с пузырями вспученного красочного слоя на бедре и плече рубенсовской красавицы.
Чураков опустился перед доской на колени, прикусил губу и молча протянул руку. Соколова уже подавала ему свёрнутую полоску папиросной бумаги, смазанную рыбьим клеем.
Сам Леонид Наумович в своих записках так описал ту минуту: реставратор склонился над картиной, прикусив губу, и аккуратно положил на повреждённое место полоску папиросной бумаги, пропитанной клеем.
В пилотке, с рукавами, подкатанными выше локтей, Чураков и в самом деле похож был тогда на хирурга в полевом госпитале, который вместо ран накладывает свои бинты на рубенсовские тени.
А картины всё шли и шли. «Цепь наших сапёров стоит как живой мост из прошлого в будущее», - заносил в эти часы в свой полевой блокнот Леонид Наумович.
Двадцать шестого мая в штабе фронта вскрыли ящик с «Сикстинской мадонной». В полутёмной комнате крышку отнимали осторожно, словно боялись повредить ту, что лежала внутри.
Маршал, генерал армии Петров, искусствовед Соколова и бойцы охраны молча сняли головные уборы.
— Список бы составить, - тихо сказал кто-то за плечом Соколовой. - Кто при этом был.
Наталья Ивановна, не оборачиваясь, кивнула и потянулась за бланком. В этом списке маршал и генералы оказались наравне с сапёрами. Я полагаю, ничего подобного с самого Возрождения никто и никогда не писал.
Двенадцатого июля Государственный комитет обороны разрешил вывоз спасённой коллекции в Москву. Десятого августа спецсостав в двадцать восемь вагонов прибыл в столицу (впереди эшелона, чтобы избежать диверсий, гнали контрольный паровоз без груза).
Полотна разместили в запасниках ГМИИ, и десять лет группа реставраторов под началом Павла Дмитриевича Корина вытаскивала их с того света. Сам Павел Дмитриевич, восстанавливая «Динарий кесаря», обошёлся без собственной кисти и без своих красок, а кусочек за кусочком водружал на тополиную доску её же родную, тициановскую краску, легшую туда ещё в шестнадцатом столетии.
В мае пятьдесят пятого выставку «дрезденцев» в Москве за четыре месяца посмотрело миллион двести тысяч человек, и очередь, по свидетельствам очевидцев, обвивала дом на Волхонке многочасовой змеёй.
А уж потом, по решению Совета министров, тысячу двести сорок полотен передали Германской Демократической Республике.
Самого Рабиновича представили к ордену Красной Звезды с формулировкой «за большую работу по обнаружению укрытых немцами музейных ценностей». Ордена он, впрочем, так и не получил. Обошлись медалью «За боевые заслуги», а в графе обоснования вписали, что Леонид Наумович прожил часть войны под немцами.
В пятьдесят пятом он своими ногами пришёл в Москву, на выставку, посмотреть на найденные им картины, а через четырнадцать лет, в августе шестьдесят девятого, его не стало.
После Леонида Наумовича остались «Семь дней» и ещё несколько книг об искусстве. Имени его родителей в скорбных списках Бабьего Яра так никто и не нашёл.
И вот ещё одна вещь, читатель, о которой не любят распространяться музейные путеводители.
Всего советские солдаты вернули в пятьдесят пятом году в Дрезден тысячу двести сорок полотен. Но довоенные фонды Дрезденской галереи потеряли куда больше: четыреста пятьдесят картин до сих пор числятся пропавшими без вести.
Одни сгорели тогда же, в ночь с тринадцатого на четырнадцатое февраля, во дворе Дрезденского замка. Других не уберегли при перевозках по ночным саксонским дорогам. А третьих не нашёл уже никто и никогда.