Роддом в Верхнеуральске пах хлоркой, казенным бельем и чужой болью.
Нина Горбунова лежала в послеродовой палате у окна, смотрела в серое ноябрьское небо. В голове было пусто - такая пустота бывает только после большого потрясения, когда чувства кончились, а мысли еще не начались.
Она только что родила двоих. Девочку и мальчика.
Мальчика забрали сразу. Педиатр Валентина Степановна что-то говорила про гипоксию, про недобор веса, про отделение патологии новорожденных. Нина кивала. Потом показали девочку - красную, сморщенную, кричащую. «Здоровая», - сказала акушерка.
Нина отвернулась к стене.
В коридоре топтался Семен - муж. Длинный, с вечно опущенными плечами. Он не умел ждать, переминался с ноги на ногу перед закрытой дверью и курил в приоткрытую форточку туалета, хотя там висела табличка «Курение запрещено».
Когда ему сказали «двойня», он долго молчал. Потом спросил: «Оба живые?»
«Оба», - ответила медсестра.
Семен кивнул, вышел на улицу и закурил уже открыто, не прячась.
Нина знала, что он сейчас думает. Они жили в однушке. Получали вдвоем на комбинате - она кладовщицей, он наладчиком - ровно столько, чтоб хватало. Одного ребенка они еще как-то планировали. Но двоих...
Она знала, что он сейчас думает, потому что думала то же самое.
На третий день к ней пришла тетя Рая.
Раиса Никифоровна была старшей сестрой Нининой матери, давно умершей. Жила в соседнем районе, в Магнитке, работала бухгалтером в заготконторе, и всегда, сколько Нина помнила, носила один и тот же пуховый платок - то поверх пальто, то поверх шубы. Платок был серый, мягкий, немного вытертый по краям.
Тетя Рая вкатилась в палату с авоськой, поставила на тумбочку сало, хлеб, банку с квашеной капустой, две антоновки и термос с куриным бульоном. Обвела взглядом других рожениц - их было еще три, - и присела к Нине.
«Как ты?»
«Нормально», - сказала Нина.
Тетя Рая помолчала, потерла ладони. Смотрела на Нину, а не на тумбочку.
«Нин, разговор есть у меня. Серьезный.»
Нина не удивилась. Она словно уже знала, что этот разговор будет. Словно ждала его.
«Говори», - сказала она тихо.
«Клава - дочка моя, ты ж знаешь - второй год замужем. У нее детей нет. Врачи говорят, не будет. Она убивается вся. Зять - хороший человек, Толя, он инженер, хорошо зарабатывает. Квартира трехкомнатная, машина, дача. Они б подняли. Честное слово, Нин. Всё для ребенка сделали б.»
Нина смотрела в потолок.
«Кого хотят?»
«Им все равно. Но Клава говорит - мальчика бы...»
Нина закрыла глаза.
Мальчик был в отделении патологии. Два двести. Тонкие ручки, сморщенное личико. Она видела его один раз в смотровое стекло - он лежал в кувезе и что-то делал ручками, как будто пытался взять что-то невидимое.
«А как?»
«У Клавы знакомая в ЗАГСе. И в роддоме тоже есть люди. Клава объяснит. Они уже узнавали.»
Нина молчала долго. Тетя Рая не торопила. За окном шел снег - мелкий, равнодушный.
«А Семен?»
«Семен согласится. Ты ж его знаешь.»
Нина знала.
Семен согласился, не сразу, но согласился. Долго курил, смотрел в пол. Потом сказал только: «Девчонку хоть потянем.»
Нина назвала дочку Верой. А Клавдия с мужем назвали сына Данилой.
Слух пустили, что мальчик умер - недоношенный, гипоксия, не выжил. Плакали. Соседи жалели. Нина принимала соболезнования с каменным лицом, а ночью давилась подушкой.
Потом перестала. Жизнь пошла дальше - как всегда идет, не спрашивая.
Вера росла быстро. Темненькая, черноглазая, юркая. В год пошла, в полтора - говорила целыми фразами. Нина смотрела на нее и чувствовала что-то очень похожее на любовь, только всегда чуть отравленное - как будто в чай положили не ту ложку.
Семен с дочкой ладил плохо. Не обижал, нет, просто не замечал особо. Приходил с работы, ел, смотрел телевизор. Вера лезла к нему, тянула за рукав. Он гладил ее по голове рассеянно, как гладят кошку.
«Сем, ну поиграй с ней», - говорила Нина.
«Некогда», - отвечал он.
Некогда чего? Телевизор смотреть? Нина не спорила. Давно перестала.
О Даниле она думала часто - особенно по ночам, особенно поначалу. Как он там? Растет? Ходит уже? Говорит? Тетя Рая изредка передавала весточки - всё хорошо, Клава не нарадуется, Толя его обожает. Мальчик здоровый, поправился, щечки - во.
Нина слушала и улыбалась тете Рае. А когда та уходила - садилась на табуретку и долго смотрела в никуда.
Однажды ночью, когда Вера заболела, металась с температурой, звала то маму, то пить, то снова маму - Нина просидела у ее кровати до рассвета, меняла холодные компрессы, гладила дочку по мокрым темным волосам. И вдруг подумала: а у Данилы сейчас кто вот так сидит? Клавдия? Наверное, Клавдия. Она хорошая.
Нина почему-то заплакала - тихо, чтоб не напугать Веру.
Клавдия Толчеева была женщиной другой породы.
Высокая, прямая, с правильными чертами лица и привычкой смотреть собеседнику чуть выше переносицы - не надменно, а как будто думала о своем, но при этом идеально держала разговор. Работала экономистом в горкоме, носила строгие костюмы и туфли на маленьком каблуке. В магазинах ее уважали - она никогда не суетилась в очередях, но всегда выходила с тем, что хотела.
Данилу она любила остро, почти болезненно - той любовью, которая бывает у тех, кто долго ждал.
Муж Анатолий - спокойный, основательный человек - тоже любил, только иначе: ровно, надежно, без надрыва. Он учил сына играть в шахматы, ходил с ним на рыбалку, объяснял устройство двигателя. Данила слушал серьезно, кивал, запоминал.
Он был темноволосым, с тонкими пальцами и привычкой хмуриться, когда думал.
В школе Данила учился хорошо - не блестяще, но ровно. Любил точные науки, ненавидел физкультуру и почему-то очень хорошо рисовал - что было неожиданностью и для Клавдии, и для Анатолия: оба были людьми сугубо рациональными.
«Откуда это у него», - говорила Клавдия тетке Рае.
Тетка Рая пожимала плечами и смотрела в сторону.
«Бог дал», - отвечала она.
В десять лет Данила нарисовал углем на старых обоях - прямо на стене в своей комнате, пока родители были на даче - большую карту несуществующей страны с горами, реками, городами и надписями на выдуманном языке. Анатолий хотел его отругать. Клавдия долго стояла и смотрела на карту, а потом сказала:
«Толь, не надо.»
Карту закрасили только когда делали ремонт - Даниле было уже четырнадцать. Он молчал, пока красили. Только вечером закрылся в комнате и долго не выходил.
Вера в детстве была другой - всё время в движении, всё время шумная, всё время с кем-то.
Двор знал ее как свою. Она первой прыгала в лужи, первой лезла на гаражи, первой мирилась после драки и первой опять затевала что-нибудь. В школе с ней было весело и немного непредсказуемо - учителя ее любили и одновременно побаивались.
Семен смотрел на дочь иногда с чем-то похожим на растерянность.
«В кого она такая», - говорил он Нине.
«В себя», - коротко отвечала Нина.
Нина работала теперь в больнице - сначала санитаркой, потом выучилась заочно, стала медсестрой в терапии. Работа ей нравилась - она была спокойной, внимательной, умела молчать рядом с человеком так, что ему становилось легче. Больные ее любили.
Семен к тому времени пил - не страшно, не запоями, но ровно и неостановимо, как вода капает из неплотно закрытого крана. Каждый вечер - сто граммов, потом еще сто. Потом разговоры о том, что жизнь не задалась, что на комбинате начальство дурное, что вот был бы сын - другое дело.
Про сына он говорил часто. Нина слушала и молчала.
«Девчонки - они что. Вырастут, убегут. А сын - он при отце.»
«Угу», - говорила Нина.
«У Серегина вон - двое сыновей. Уже вместе рыбачат. Видел на выходных. Хорошо им.»
«Угу», - говорила Нина.
Она наловчилась не слышать его - включала что-то внутри, и звук уходил, как убираешь громкость на радио.
Только про сына не могла так. Про сына - слышала каждый раз.
Тетя Рая умерла, когда Вере и Даниле было по тринадцать.
Умерла быстро - инфаркт, ночью. Хоронили тихо, родни осталось мало. Нина приехала на похороны - первый раз за долгие годы оказалась рядом с Клавдией.
Они стояли у гроба почти рядом, и Нина смотрела не столько на тетю Раю, сколько искоса - на высокого темноволосого мальчика рядом с Клавдией.
Данила.
Он стоял прямо, смотрел серьезно. Пиджак ему был чуть великоват. Тонкие пальцы сцеплены перед собой.
Нина смотрела на его пальцы - и вдруг подумала, что у Веры такие же. Точно такие же - длинные, с узкими ногтями. Она посмотрела на свои руки. Нет, у нее - другие, короткие. Значит - от отца, от Семена? Нет, у Семена лапы.
Ее качнуло. Она взялась за спинку стула.
После похорон, за поминальным столом, Данила сидел напротив Веры - Клавдия представила их друг другу как «дальних родственников». Вера - смуглая, живая, вертела в руках вилку, поглядывала на него. Данила ел аккуратно, молчал.
«Ты в каком классе?» - спросила Вера.
«В седьмом.»
«И я. Ты в какой школе?»
«В третьей.»
«А я в пятой. У вас там математичка - зверь, говорят.»
«Нормальная», - сказал Данила.
«Зануда небось.»
Данила чуть улыбнулся - одним углом рта.
«Зануда», - согласился он.
Нина смотрела на них через стол - на то, как похоже они держат головы, как похоже чуть щурятся. И пила поминальную водку маленькими глотками, не чувствуя вкуса.
После похорон тети Раи связь с Клавдией почти оборвалась - не поссорились, просто не было поводов, и обе, кажется, предпочитали так. Нина знала: пока они не видятся, всё это - как будто сон. Далекий, смутный.
Но иногда сон возвращался.
Вера пошла в девятый класс, потом в десятый. Была она уже совсем не тем шумным ребенком со двора - вытянулась, потемнели глаза, появилась какая-то угловатость в движениях, как у всех подростков, которым тесно в себе. Стала рисовать - неожиданно и много. Заваливала дом альбомами. Нина смотрела на рисунки и не знала, что говорить.
«Это хорошо?»
«Не знаю», - честно отвечала Вера.
«Ну, красиво же.»
«Мам, красиво и хорошо - это разные вещи.»
Нина кивала, не вполне понимая.
В одиннадцатом Вера сказала, что хочет поступать в художественное училище в Челябинске.
Семен сказал: «Блажь». Нина сказала: «Поговорим». Поговорили долго - Вера стояла у окна, смотрела во двор, говорила тихо и очень твердо. Нина слушала и думала - вот откуда это, вот эта твердость? Не от меня точно. Не от Семена.
Потом вспоминала тонкие пальцы Данилы на поминках - и обрывала мысль.
Вера поступила. Уехала. Семен пил теперь чуть больше - «дочь бросила», говорил он. Нина работала в три смены, копила деньги на посылки. Вера писала редко - была занята, была влюблена, была молода.
Данила в том же году поступил на архитектурный в Магнитогорске. Клавдия написала Нине открытку на Новый год - первый раз за много лет. В конце приписала: «Данила наш поступил в архитектурный, отличник, гордость наша». Нина долго держала открытку в руках, потом положила в ящик комода, под старые квитанции.
Им было по восемнадцать, когда всё начало рассыпаться.
Рассыпалось, как всегда, постепенно, а потом сразу.
Сначала ушел Семен - не умер, просто ушел. Нашел какую-то женщину на комбинате, моложе Нины на восемь лет, перебрался к ней. Уходил без скандала, собирал вещи молча. У порога сказал:
«Прости, Нин. Не получилось у нас.»
«Не получилось», - согласилась Нина.
Вера приехала на каникулы, увидела пустую вешалку в прихожей, посмотрела на мать.
«Когда?»
«В феврале.»
«А говорить не собиралась?»
«Ты учишься. Зачем было.»
Вера смотрела на нее долго - изучающе, как смотрят на что-то, в чем пытаются разобраться.
«Ты хоть плакала?»
«Нет.»
«Мам.»
«Вер. Всё нормально. Чай будешь?»
Вера посмотрела еще - и отпустила.
Потом в том же году умерла Клавдия. Внезапно - онкология, нашли поздно, за полгода сгорела. Нина узнала от тети Раиной соседки, которая иногда виделась с Анатолием. Позвонила - выразить соболезнование. Анатолий говорил тихо, с долгими паузами.
«Данила тяжело принял», - сказал он.
«Понятно», - сказала Нина.
«Бросил институт. Говорит, не может пока.»
Нина помолчала.
«Он вернется», - сказала она неожиданно уверенно.
«Откуда вы знаете?»
Она не ответила.
Данила не вернулся в институт - не в тот год, не в следующий. Приехал в Верхнеуральск, к отцу не вернулся, снял квартиру - устроился на стройку разнорабочим. Анатолий переживал, звонил. Данила отвечал коротко: «Нормально, пап. Не переживай».
Нина увидела Даниила в очереди в сберкассе - высокий, в рабочей куртке, с темными кругами под глазами. Стоял и смотрел в окно - в никуда, привычным, видимо, взглядом. Нина узнала его сразу. Узнала по пальцам - он держал паспорт, и пальцы были те же: длинные, с узкими ногтями, как у Веры и лицом похожи.
Она стояла за ним и не знала - подойти, не подойти.
Не подошла.
Дома долго сидела на кухне. Потом позвонила Вере - Вера к тому времени уже вернулась в Верхнеуральск, жила на съемной квартире, работала в местной газете художником-оформителем. Позвонила: «Приедь, поговорить надо».
Вера приехала в воскресенье - привезла торт, поставила чайник, села напротив матери.
«Ну?»
Нина молчала. Потом сказала:
«Помнишь, я говорила, что твой брат умер при рождении?»
Вера смотрела на нее.
«Помню.»
«Он жив.»
Долгое молчание. Очень долгое. За окном кто-то из соседей гонял во дворе мотоцикл - звук заводился и глох, заводился и глох.
«Как - жив», - сказала Вера наконец. Это не был вопрос.
«Мы его отдали. Тетка уговорила. Бездетная была - дочка тети Раи, Клавдия. Она хорошая была женщина. Умерла в том году.»
«Отдали.»
«Да.»
«Ты отдала своего сына.»
«Да.»
Вера встала. Прошлась по кухне - от окна до стены, от стены до окна. Нина смотрела на стол.
«Зачем ты мне сейчас это говоришь?»
«Потому что он здесь. В городе. Я его видела.»
Вера остановилась.
«Он знает?»
«Нет.»
«Имя?»
«Данила. Толчеев. Ты его видела на похоронах тети Раи. Сейчас он работает на стройке на Заводской.»
Вера долго молчала. Нина ждала - чего угодно. Крика, хлопнутой двери, слез. Но Вера только взяла со стола чашку с остывшим чаем, посмотрела на мать, сказала:
«Хорош торт, кстати», - и откусила кусок.
Они встретились в марте - Вера и Данила. Вера устроила всё сама. Пришла на стройку якобы по делам газеты - фоторепортаж про рабочих Верхнеуральска. Данила попал в кадр случайно: стоял с мастерком, щурился от солнца.
Вера опустила фотоаппарат.
Он смотрел на нее. Она смотрела на него.
«Вы - Данила Толчеев?»
«Да.»
«Я - Вера Горбунова. Журналист. Пишу репортаж.»
«Хорошо», - сказал он, отряхивая руки.
Потом ел с ней в столовой на Советской - она настояла, сказала, что в рамках интервью. Он ел молча, иногда отвечал на вопросы - коротко, как всегда. Она говорила много, смешила. Он улыбался - одним углом рта, как тогда на поминках.
«Вы давно из Магнитки?»
«Полгода уже.»
«И как здесь?»
«Нормально.»
«Вы, говорят, в архитектурном учились.»
Он посмотрел на нее острее.
«Говорят. Откуда вы знаете?»
«Маленький город.»
Он помолчал. Потом сказал:
«Мама умерла. Не смог продолжать.»
«Соболезную.»
«Да.»
Пауза. Она смотрела на его пальцы - он держал чашку так же, как она сама, обхватив ее всей ладонью, а не за ушко.
«Вы рисуете?»
Он поднял взгляд.
«Нет», - сказал он. Потом: - «Иногда. Раньше рисовал.»
«Я тоже рисую. Работаю в газете оформителем.»
«Это хорошая работа.»
«Неплохая», - согласилась Вера. И вдруг добавила, не планируя: - «Вы знаете, мы с вами похожи. Вы заметили?»
Данила смотрел на нее. Долго. Потом ответил:
«Заметил. Когда вы вошли на объект.»
Вера кивнула. Больше в тот день ничего не сказала.
Они начали встречаться - не как влюбленные, нет. Просто встречаться: Вера заходила на объект, они пили чай в той же столовой, иногда шли пешком через парк. Данила молчал, Вера говорила. Постепенно Данила тоже начал говорить - сначала по одной фразе, потом по несколько. Вера слушала.
Она не говорила ему правду. Не могла пока - не понимала, как сказать.
Нина видела ее каждые выходные - Вера стала заходить чаще. Садилась на кухне, смотрела на мать.
«Я с ним дружу», - говорила она.
«Знаю», - говорила Нина.
«Он хороший.»
«Я знаю.»
Долгие паузы. Они обе не говорили о главном - обходили его, как ходят вокруг горячего угля.
Однажды Вера спросила:
«Ты хочешь его видеть?»
Нина долго молчала.
«Хочу», - сказала она наконец. - «Но не знаю, есть ли у меня право.»
«Ты его мать.»
«Я его отдала.»
«Всё равно мать.»
Нина встала, пошла к окну. На улице был уже апрель, таял снег, лужи блестели.
«Вер, если ты ему скажешь - он может уйти. И ты его потеряешь.»
«Я знаю.»
«Ты к нему привязалась.»
«Он - мой брат», - сказала Вера просто. - «Я просто помню это. Всё время.»
Нина обернулась - посмотрела на дочь. Черные глаза, тонкие руки, угловатые плечи. Родная. Единственная, что осталась при ней.
Она не заплакала - давно разучилась. Просто стояла у окна и смотрела на дочь.
Данила узнал обо всем в мае.
Вера позвала его к матери - сказала, что та хочет дать интервью, что работает в медицине давно, что есть интересная история. Данила пришел без подозрений.
Нина встретила его в прихожей. Смотрела на него. Он смотрел на нее.
Она ничего не успела сказать - он уже, кажется, что-то понял. По ее лицу. По тому, как она стояла.
Они прошли на кухню. Вера сварила кофе, поставила чашки, потом оперлась на подоконник и сказала ровно:
«Данила, мы с тобой - близнецы. Нина - наша мать. Тебя отдали при рождении.»
Молчание было долгим и плотным - как вата в ушах.
Данила смотрел на Веру. Потом - на Нину. Потом - на стол.
«Это шутка?»
«Нет», - сказала Вера.
«Это невозможно.»
«Возможно. Так получилось.»
Данила отодвинул стул - резко. Встал.
«Зачем», - сказал он. Не спросил - сказал.
Нина подняла взгляд.
«Нам было не на что жить. Однушка. Мы едва справлялись с одним. Я...» - она остановилась. Потом продолжила - тихо, без попытки оправдаться: - «Не было у меня сил. Испугалась. Это неправильно. Я знаю, что неправильно.»
«Мама...», - Данила замолчал. - «Мама об этом не сказала. Она умерла, не сказав мне ничего.»
Он стоял у стола - прямой, с белыми скулами. Вера смотрела на него, не двигалась.
«Вы что, думаете, я скажу сейчас - ладно, вы моя семья? Простил? Всё хорошо?»
«Нет», - сказала Нина. - «Не думаю.»
«Тогда зачем?»
Нина молчала. Потом сказала - очень тихо:
«Мне не нужно, чтоб ты простил. Я просто думала - ты должен знать. Потому что это - правда. И она всё равно твоя, нравится тебе или нет.»
Данила посмотрел на Веру.
«Ты знала давно?»
«С осени.»
«И всё равно дружила. Зачем?»
«Потому что ты - мой брат», - сказала Вера. - «Я с этим ничего сделать не могу.»
Что-то в его лице сдвинулось - едва заметно. Он снова сел. Взял чашку с кофе. Держал - не пил. Потом сказал:
«У меня есть отец Анатолий Петрович. Он живет сейчас в Магнитке. Он - мой отец. Я не ищу других.»
«Хорошо», - сказала Нина.
«И моей матерью была Клавдия Сергеевна.»
«Хорошо», - повторила Нина.
Данила посмотрел на нее - долго, в упор. Нина не отвела взгляда - выдержала. Что-то в этом взгляде было такое, от чего у нее перехватило горло: не злость, нет. Что-то тяжелее злости и горше.
«Мне нужно подумать», - сказал он.
Встал. Надел куртку. Ушел.
Три недели он не давал о себе знать.
Вера приходила к матери каждый день - молчала, пила чай, уходила. Нина работала в три смены, почти не спала. Однажды ночью она написала письмо Анатолию Толчееву-старшему. Написала всё как есть, без прикрас. Отправила. Ответа не ждала.
Ответ пришел через неделю. Анатолий Петрович писал коротко, аккуратным инженерным почерком:
«Нина Алексеевна, хотя Данила не родной нам с Клавой был мы любили его как родного. Мы выбрали его своим сыном сознательно и об этом не жалели никогда. Что касается вас - не мне судить. Если Данила решит с вами общаться, я возражать не стану. Если нет - уважу его выбор. Анатолий Толчеев.»
Нина перечитала письмо несколько раз. Положила рядом с открыткой Клавдии - той, новогодней, где было написано «гордость наша».
На исходе третьей недели Данила позвонил Вере.
«Ты дома?»
«Дома.»
«Можно зайти?»
Пришел с вечера, принес что-то в бумажном пакете - оказалось, картошка и лук: он купил у бабки на рынке, потому что шел мимо. Вера смотрела на это с каким-то странным выражением.
«Ты зачем картошки принес.»
«Ты ж на себе всё тащишь», - сказал он неловко. - «Одна живешь. Думал - пригодится.»
Вера засмеялась - громко, как смеялась только когда было по-настоящему смешно.
Они сидели у нее до полуночи. Данила говорил мало, но говорил. Про маму Клаву - что она была строгой, но справедливой, что никогда не жалела его сверх меры, что учила его не просить помощи раньше, чем сам попробуешь справиться. Про отца - что он молчун, как и сам Данила, и они понимают друг друга без слов.
«Она была хорошей матерью», - сказал он.
«Я знаю, мама говорила, что Клавдия очень хорошая женщина», - сказала Вера.
«Я не хочу, чтоб это... чтоб что-то изменилось. Она - моя мама.»
«Никто не отнимает.»
Данила покрутил в руках пустую чашку.
«Но это... это другое. То, что ты - моя сестра. Это другое дело.»
«Да», - согласилась Вера.
«Я привык к тебе», - сказал он с усилием, как будто признание давалось с трудом. - «За эти месяцы. Не хочу...» - он замолчал.
«Не хочешь, что?»
«Не хочу, чтоб ты исчезла, из моей жизни.»
Вера смотрела на него - долго. Потом кивнула.
«Я никуда не исчезну», - сказала она просто.
К Нине он пришел в июне.
Просто позвонил в дверь. Нина открыла - увидела его на пороге, в той же рабочей куртке, с тем же выражением лица: закрытым, осторожным.
«Зайдешь?» - спросила она.
«Зайду», - сказал он.
Они сидели на кухне. Нина налила чай - руки у нее слегка дрожали, она это замечала и не могла остановить. Данила смотрел в окно.
«Я не прощаю», - сказал он наконец. - «Я хочу, чтоб ты это знала. То, что вы сделали - это... я не знаю, как это называется. Нет у меня слова.»
«Да», - сказала Нина.
«Но Вера - моя сестра. И я не хочу, чтоб она была без родни. У нее и так мало.»
Нина молчала.
«Поэтому я буду приходить. Иногда. Если ты не против.»
«Я не против», - сказала Нина. Голос у нее был ровный, но пальцы на чашке побелели.
Данила кивнул. Помолчал. Потом спросил:
«Ты правда медсестра?»
«Двадцать лет уже.»
«Тяжелая работа.»
«Бывает всякое.»
Они помолчали еще - теперь иначе. Не как враги, а как люди, которым пока не о чем говорить, но которые уже решили, что будут рядом.
За окном был летний вечер - длинный, медленный. Пахло тополиным пухом и где-то - шашлычным дымом от чьего-то двора.
Данила допил чай. Поставил чашку.
«Пойду», - сказал он.
«Хорошо.»
У двери он остановился - не оборачиваясь.
«Я рисовал карту», - сказал он вдруг. - «В детстве. На стене. Страна выдуманная. Мама была сердита, но не стерла.»
Нина не понимала, зачем он это говорит. Молчала.
«Вера тоже рисует. Она мне показывала альбомы.»
«Да», - сказала Нина.
«Странно», - сказал Данила. - «Ни у кого из родителей этого не было. Ни у мамы, ни у папы. Ни, насколько я понимаю, у твоего мужа.»
Он помолчал.
«Интересно, откуда.»
И вышел - тихо, прикрыв дверь без стука.
Нина стояла в прихожей. Потом прошла на кухню, посмотрела на две чашки на столе. Взяла его чашку, подержала в руках.
За окном летал тополиный пух - летел медленно, почти не двигался в тихом воздухе.
Она осталась стоять у окна - долго, пока не стемнело.