— Скажите, Мария Игнатьевна, а правда, что вы тогда, в восемнадцатом, были близки с Петерсом? - спросил как-то Роман Якобсон, известный филолог, в венском разговоре.
Мура улыбнулась без смущения, скорее с удивлением, как будто собеседник усомнился в её женских чарах.
— Конечно.
Одно это «конечно», сказанное сорок лет спустя, объясняло, пожалуй, больше, чем все тома мемуаров её английского возлюбленного вместе взятые.
А возлюбленному грозила тогда самая высшая мера.
Но начнём по порядку. Ночь в Москве выдалась беспокойная, душная, последняя ночь августа восемнадцатого года, переходящая в сентябрь.
Город голодный, половина знакомых по старым салонам сгинула, выслана или попросту исчезла, хлебная карточка идёт по цене соболиной муфты.
В квартире № 24 дома № 19 по Хлебному переулку (это в двух шагах от Арбата, тихо, уютно) двое поздно ужинали. На столе, как описывали потом современники, стояли вазы с фруктами и огромный бисквитный торт. Откуда в той Москве взялся торт, не спрашивайте. Откуда у англичанина брались фрукты, когда за крупу давали золото, тоже не спрашивайте. У англичанина откуда то брались.
Одного из ужинающих звали Роберт Брюс Локкарт, глава специальной британской миссии при Советском правительстве, шотландец, тридцать лет, через два дня ему должен был исполниться тридцать один, женат (правда, жена оставалась где-то в Англии и к тому делу его жизни, что разворачивалось в России, уже отношения не имела).
Вторую звали Мура. Полное имя у неё было длиннее и ветвистее, Мария Игнатьевна Закревская, по мужу Бенкендорф, но Локкарт звал её просто Мурой, и под этим именем она в историю и войдёт. Ей было двадцать шесть.
А дальше началось то, что в советских учебниках потом назовут «раскрытием заговора трёх послов».
Стук в дверь раздался около полуночи.
Командовал обыском сам Мальков, человек в Кремле известный, балтийский матрос, через несколько дней именно ему доведётся во дворе Кремля поставить точку в деле Фанни Каплан.
Чекисты прошли по комнатам, составили опись. В своих записках Мальков назовёт Муру «некой сожительницей Локкарта», которую нашли в спальне. Обыск тянулся до шести утра. К рассвету и дипломата, и его женщину увезли на Лубянку.
Над страной уже поднимался красный террор, хотя официально его объявят только через четыре дня.
Утром 30 августа в Петрограде эсер Канегиссер свёл счёты с Урицким, председателем Петроградской ЧК. Вечером того же дня в Москве, у завода Михельсона, Фанни Каплан трижды нажала на курок, целясь в Ленина.
Ленин лежал тяжелораненый, Дзержинский на время уехал из Москвы, и обязанности председателя ВЧК в эти горячие дни исполнял его заместитель, Яков Петерс.
Вот о нём, читатель, надо сказать отдельно.
Биография у Петерса была необычная. Родом он был из батрацкой латышской семьи, из Газенпотского уезда. В партии с 1904 года. В 1909-м бежал от царской охранки в Гамбург, а оттуда в Лондон.
В Лондоне прожил без малого восемь лет, женился на дочке английского банкира Мэй Фриман, в 1914-м у них родилась дочка Мэйси. В декабре 1910 года, во время неудачного налёта латышской банды «экспроприаторов» на ювелирную лавку на Хаундсдитч в лондонском Сити, были застрелены трое полицейских.
Через несколько недель уцелевшие члены банды погибли в огне на Сидней-стрит, той знаменитой «осаде Сидней-стрит», которой лично руководил молодой министр внутренних дел по имени Уинстон Черчилль.
Петерса по делу об убийстве полицейских судили в Олд-Бейли в мае 1911 года и оправдали за отсутствием улик. Английский он знал как русский, но англичан он ненавидел как только может ненавидеть бедняк из Прибалтики дочерних банкиров, обидевших его навсегда.
Итак...Вводят в кабинет зампреда ВЧК англичанина, и не просто англичанина, а главу миссии, представителя страны, где Петерс десять лет просидел в эмиграции и знал каждый кеб на Шафтсбери-авеню.
Вместе с Локкартом привезли и Муру, и Петерс в тот же день допрашивал обоих.
Никто из троих в ту ночь не знал ещё, что вся комбинация с «заговором» сделана Петерсом и Дзержинским собственными руками. С середины августа латышский стрелок Эдуард Берзин, по заданию ВЧК, под именем «Шмидхена» водил Локкарта и британского суперагента Сиднея Рейли за нос.
Берзину передали в общей сложности миллион двести тысяч рублей, якобы на подкуп латышских стрелков, охранявших Кремль, которые якобы должны были арестовать советское правительство. Деньги Рейли принёс честь по чести, латыши их честно сдали, а ордер на арест был выписан заранее.
Локкарт угодил в ловушку чистой, ювелирной работы.
По всем раскладам Якова Христофоровича в ту ночь, при первом же допросе, полагалось англичанина посадить под замок, и выпустить уже только на обмен, если повезёт.
И тут происходит первая странность. Утром того же дня, по указанию председателя ВЦИК Якова Свердлова, Локкарта отпускают, он сослался на дипломатическую неприкосновенность, и его, главного подозреваемого по «заговору послов», просто выпускают за дверь.
А Муру оставляют под арестом.
А ещё через несколько дней, 4 сентября, происходит странность вторая, и куда интереснее первой.
В здание ВЧК добровольно, без охраны, по сути в своей собственной петле, является сам Локкарт. Он приходит просить Петерса заступиться за Муру.
Тут надо понимать, что глава миссии уже на свободе, его никто не зовёт, и он идёт к человеку, который три дня назад допрашивал его с наганом под рукой, чтобы взять на себя её вину.
«В мою жизнь вошло что-то, что было сильнее любых других жизненных связей, сильнее самой жизни», - напишет Локкарт позже в своих мемуарах.
Это о ней. Я полагаю, он и сам, идя тем утром на Лубянку, не вполне понимал, зачем идёт, но шёл.
Петерс выслушал, усмехнулся (уж тут, представляю, усмехнулся наверняка), Муру пообещал отпустить, и тут же предъявил англичанину ордер на повторный арест.
Пять дней Локкарт просидел на Лубянке. Потом его перевели в Кремль, в квартиру бывшей фрейлины императрицы, небольшую, уютную, с тремя окнами. Квартирку эту в бумагах ВЧК будут потом стыдливо именовать «местом заключения». Место заключения в Кремле, согласитесь, звучит недурно.
И вот тут, читатель, начинается самое интересное. К арестованному англичанину в его кремлёвскую квартирку раз за разом приходит Петерс, и приходит не один, а под руку с Мурой.
Локкарт, человек воспитанный, английским сдержанным тоном излагает эти визиты в мемуарах бегло и вскользь, отводя глаза.
Но именно эти страницы, посвящённые Муре, по свидетельству всех, кто читал книгу, выдают автора с головой. Сдержанность ему там отказывает, об обаянии Муры он пишет взахлёб, как гимназист.
А о том, что именно происходит между ней и Петерсом в те недели, он не пишет вообще ничего. Не знает или знает, но молчит.
На одном из таких свиданий Мура, прощаясь, оставила Локкарту том Томаса Карлейля «Французская революция». Когда гости ушли, англичанин сел перелистывать страницы. Между ними лежала записка.
«Ничего не говори. Всё будет хорошо».
Этим четырём словам Локкарт, по сути, и был обязан тем, что его не поставили к стенке. Он запомнил их на всю жизнь.
А дальше всё действительно было хорошо, по крайней мере для Локкарта. В октябре его обменяли на Максима Литвинова, которого англичане в ответ арестовали в Лондоне.
Заочно Ревтрибунал объявит британца вне закона, но когда он уже будет спокойно попивать виски в своём шотландском клубе. Англичанин уехал домой, сделал блестящую карьеру в Форин Офис, получил рыцарство и уйдёт в 1970-м, успев написать несколько томов мемуаров, один другого сдержаннее.
Мура к тому времени проживёт с Горьким двенадцать лет, потом с Гербертом Уэллсом ещё тринадцать, переживёт само понятие «первая волна эмиграции». Горький назовёт её «железной женщиной» (отсюда и название книги Нины Берберовой, вышедшей в Нью-Йорке в 1981-м). Уэллс, человек трезвый и трижды женатый, напишет о ней в автобиографии: «Я люблю её голос, люблю само её присутствие, её силу и её слабость».
Петерса свои же пустят в расход в 1938 году. Дочка Мэйси, приехавшая из Лондона повидать отца, застанет у него новую русскую семью и обратно в Англию так и не вернётся. Вот она, судьба-то, какова.
А Мура будет ездить из Лондона в Москву и обратно, и ни британская разведка, ни советская так и не решат до конца, чья она всё-таки.
Когда в шестидесятые, уже в Вене, Роман Якобсон напрямую спросит её про те сентябрьские дни восемнадцатого года, она ответит одним словом без лишних объяснений.
И тем же Якобсону на просьбу показать когда-нибудь документы из архива Горького, которые она увезла из Сорренто, ответит почти так же:
«Конечно. За вами право первой ночи. Но только после моей смерти».
Она его пережила. Документы не показала никому.