– Мам, а можно мне ботинки? Старые жмут.
Вера стояла в прихожей, держа в руках свой левый ботинок, и смотрела снизу вверх. Не на меня. На отца.
Виктор сидел в кресле, разворачивал коробку из плотного картона. На коленях – инструкция на английском, рядом на полу – рулон пупырчатой плёнки. Он даже не поднял головы.
– Это к матери. Я в такие вопросы не лезу.
– Папа, но у меня пальцы упираются.
– Доченька, – он наконец посмотрел, и на лице у него была та самая улыбка, от которой у меня уже много лет сводило зубы, – ты же взрослая девочка. Девять лет. Учись решать свои задачи через того, кто за них отвечает. За ботинки отвечает мама.
Я вышла из кухни с мокрым полотенцем в руках – шла вытирать разлитый Верой компот. На пороге остановилась.
Виктор вернулся к коробке. Внутри лежала чёрная штука размером с хлебницу, с двумя золотистыми ручками и рядом круглых лампочек. Он гладил её ладонью, как кошку.
– Вер, иди сюда. Я вытру пол, а потом посмотрим ботинки, – сказала я.
Вера посмотрела на отца ещё раз, будто проверяя, не передумает ли, и пошла за мной на кухню.
***
Мы в браке давно. Квартиру нам дала моя мать. У нас двое детей – Кирилл и Вера. А ещё у нас есть философия, которую придумал Виктор, когда я вышла из декрета после Веры.
– Лид, ты же сама хотела работать. Вот и работай на себя. А я работаю на себя. Мы взрослые люди, партнёры.
– А дети?
– Дети – общие. Коммуналку поделим пополам. Еду – поделим. Ты же сама не любишь, когда я тебе указываю, что покупать.
Тогда мне показалось это справедливым. Тогда у нас обоих были одинаковые зарплаты.
Сейчас у меня шестьдесят восемь тысяч. У Виктора – сто сорок две. Я узнала это случайно, месяц назад, когда искала наш общий договор по квартире и открыла его папку с документами. Справка 2НДФЛ лежала сверху, аккуратно в файлике.
Сто сорок две. И двенадцать тысяч в месяц на семью.
Я вытерла пол на кухне, посадила Веру на табуретку и стала мерить ей ступню сантиметром. Двадцать два с половиной. В старых ботинках было двадцать один. Нога выросла на полтора сантиметра за зиму, а я не заметила.
Из комнаты доносилось пиканье. Виктор включал новую штуку.
– Лид, иди сюда! Звук послушай! Это же небо и земля!
Я не пошла.
***
Курьер приехал в субботу, в полдень. Я открыла дверь в халате, с тряпкой в руке – мыла ванную. Парень в чёрной куртке держал коробку размером с книгу.
– Виктору, распишитесь.
– Сейчас позову.
– Да я вам отдам, мне торопиться надо.
Я расписалась. Коробка была лёгкая, но на наклейке стояла сумма: сорок семь тысяч двести рублей. Оплачено картой.
Сорок семь двести.
Кирилл в этом месяце ходил к репетитору по математике за восемь тысяч. Я платила. Вера ходила на рисование за четыре двести. Я платила. На продукты ушло тридцать четыре тысячи – чеки лежали у меня в блокноте, я всегда считала. Платила в основном я.
Виктор в этом месяце дал мне двенадцать тысяч. Как обычно. Как по часам. Первого числа, на карту, с подписью «коммуналка».
Я поставила коробку на комод в прихожей и пошла дальше мыть ванную. Руки у меня не тряслись. Я просто очень ровно двигала тряпкой, туда-сюда, туда-сюда, и считала в голове.
Сорок семь тысяч двести. Разделить на четыре двести. Получается одиннадцать месяцев уроков рисования для Веры.
Виктор вышел из комнаты через час, увидел коробку, засиял.
– О, приехало! Лид, глянь, какая красота! Это катушка для намотки, я такую полгода ждал.
– Красивая.
– Ты не представляешь, сколько она стоит.
– Представляю.
Он не услышал. Он унёс коробку к себе, закрыл дверь. Из-за двери доносилось его бормотание – счастливое, как у Веры, когда та получает новую куклу.
Я набрала номер магазина. Был указан на наклейке, я сфотографировала. Ответил мужчина с усталым голосом.
– Здравствуйте, это магазин радиодеталей?
– Да.
– Я хочу уточнить по заказам одного вашего клиента. Фамилия такая-то, Виктор, карта оканчивается на четыре-два-три-один. Это мой муж, я хочу сделать ему подарок – что-то из его списка желаний.
Продавец хмыкнул.
– А, Виктор Семёныч. Да, знаем. Хороший клиент. У него столько всего куплено, что я даже не знаю, что ему ещё надо.
– А сколько у него покупок за последний год, если не секрет?
Пауза. Щёлканье клавиатуры.
– По нашей базе за двенадцать месяцев – триста сорок одна тысяча восемьсот. Не считая мелочи за наличные.
Я поблагодарила и положила трубку.
Триста сорок одна тысяча восемьсот.
Кирилл этим летом хотел в языковой лагерь. Тридцать восемь тысяч. Я сказала: не потянем. Он кивнул и больше не заговаривал.
***
Во вторник Кирилл пришёл из школы раньше обычного. Принёс бумагу – распечатку с сайта колледжа.
– Мам, пап, я хочу на программиста. Там дополнительные курсы платные, но потом на бюджет перевестись можно, если учиться хорошо. Двадцать две тысячи в месяц курсы.
Виктор поднял глаза от телефона.
– Сынок, ты в каком классе?
– В одиннадцатом.
– А сколько тебе лет?
– Семнадцать.
– Вот. Семнадцать. Я в семнадцать уже разгружал вагоны на станции. Утром – школа, вечером – вагоны. Ты – взрослый мужчина. Хочешь курсы – иди поработай, заработай, заплати.
Кирилл стоял с бумагой в руках. Лицо у него стало такое, какое я помнила только по одному моменту – когда ему было пять и он уронил мороженое. Тогда он не заплакал, а молча смотрел на лужу на асфальте.
– Пап, я же учусь. У меня экзамены через четыре месяца.
– Ну значит, после экзаменов пойдёшь на стройку. Я в твоём возрасте за лето зарабатывал на новые ботинки, куртку и ещё маме отдавал.
– Папа, мне нужны курсы сейчас. До экзаменов.
Виктор улыбнулся, снисходительно, одним уголком рта.
– Кирилл, я тебе объясняю базовые вещи. Взрослый человек сам себя обеспечивает. Никто никому ничего не должен. Ты родился – спасибо, это был наш с матерью выбор. Но финансировать твоё образование я не обязан. Это не закон. Это моё решение.
– А мать обязана?
– Мать – как хочет. Это её зона.
Кирилл посмотрел на меня. Я стояла у плиты, помешивала гречку. Гречка была на воде, без масла, – масло у меня кончилось, а купить я планировала завтра, когда дадут аванс.
– Мам?
– Мы что-нибудь придумаем, Кирюша. Не сейчас. Давай ужинать.
Он положил распечатку на холодильник и пошёл в свою комнату. Дверь закрыл тихо. Виктор вернулся к телефону.
Я домешивала гречку. Ложка стучала о стенку кастрюли – тук, тук, тук. А у Виктора в комнате лежал ламповый усилитель, который пел голосом ангела.
Вечером я написала Рае. Одно сообщение: «Завтра после работы. Кафе у твоей конторы. Важно».
***
Рая заказала кофе и сырник. Я – только воду. Не от экономии – есть не могла.
– Рассказывай.
Я рассказала всё. Про справку, про триста сорок тысяч, про гречку без масла, про ботинки Веры, про курсы Кирилла, про философию. Рая слушала, не перебивая, и кромсала сырник на мелкие кусочки, не ела.
Когда я закончила, она отложила вилку.
– Лид, у меня вопрос. Ты хочешь разводиться?
– Я не знаю.
– А чего хочешь?
– Я хочу, чтобы он это почувствовал. По-настоящему. Не скандал – от скандала он спрячется в свою комнату и включит свою катушку. А чтобы почувствовал.
Рая подумала. Потом наклонилась ко мне через стол.
– Лид. Он тебе одиннадцать лет талдычит одну и ту же мантру: взрослый сам себя обеспечивает. Да?
– Да.
– Примени её. К нему.
Я смотрела на неё.
– Как?
– Буквально. Он взрослый? Взрослый. Пусть сам себя обеспечивает. Еду – сам. Стирку – сам. Коммуналку – по счётчикам, реально по цифрам, ты сядь и посчитай, сколько воды он тратит своим утренним душем по полчаса. Его вещи – в его комнату, чтобы не мешались общему пространству. Его посуда – отдельно. Всё. Молча. Без объявлений. Без скандала. Зеркало.
– А дети?
– Дети с тобой. Ты им мать, ты их кормишь, ты их одеваешь. Как всегда. Ничего не меняется. Меняется только одно: Виктор перестаёт быть членом семьи в бытовом смысле. Он – квартирант, который живёт в отдельной комнате по своей же философии.
Я молчала.
– Лид, это жёстко. Я понимаю. Часть людей скажет, что ты стерва, что надо было сначала поговорить, предупредить. А я тебе скажу так: ты все эти годы говорила. Он не слышал. Значит – пора действовать.
– А если он уйдёт?
– А если уйдёт – значит, он тебе и не был нужен в этом статусе. Значит, ты освобождена.
Я взяла стакан с водой и вспомнила Кирилла с его бумагой, Веру в тесных ботинках, Виктора над чёрной коробкой.
– Рая, а как это юридически? Если что.
– Вы давно в браке. Всё, что куплено в браке, – ваше общее. Включая его катушки. Включая его усилители. Но мы сейчас не про развод. Мы про быт. Быт ты имеешь полное право организовать как хочешь в собственной квартире. Квартира чья?
– Моей матери была. Мне подарена до брака.
Рая откинулась на спинку стула. И улыбнулась впервые за вечер.
– Лида. Ты вообще не понимаешь, в какой ты позиции.
***
В субботу Виктор уехал с утра – на встречу клуба радиолюбителей, они собирались в каком-то ангаре за городом, слушали чью-то новую сборку. Уехал в девять, вернуться обещал к семи.
У меня было десять часов.
Я разбудила Кирилла и Веру, накормила их блинами и отправила к моей маме на весь день. Вера обрадовалась, Кирилл посмотрел на меня внимательно и спросил:
– Мам, всё нормально?
– Всё нормально. Мне надо перестановку сделать. Вернётесь вечером, будет сюрприз.
Когда дверь за ними закрылась, я собрала волосы в хвост и пошла в его кабинет.
Там уже была его территория – стол, кресло, стеллаж с катушками. Я ничего оттуда не выносила. Я только заносила.
Туда переехало всё его. Зубная щётка, бритва, шампунь, полотенце, тапочки, халат, кружка с надписью «Лучший инженер», любимая тарелка в синюю полоску, вилка, ложка, нож.
Ещё маленький чайник – я купила его утром в хозяйственном за восемьсот рублей, специально под эту историю. Банка кофе, пакет гречки, три пачки пельменей из морозилки, которые он покупал себе сам и ел тайком от детей, бутылка кефира.
На его стол я положила листок. На листке – таблица. Сверху написала: «По твоей философии». Ниже посчитала его долю коммуналки по счётчикам – четыре тысячи двести, с поправкой на его тридцатиминутный душ. Интернет – пополам. Мусор, домофон – триста. Итого пять пятьсот в месяц.
Ниже вторая табличка. Стирка его вещей в общей машине – по пятьдесят рублей за загрузку. Уборка в общем коридоре и ванной, если он хочет, чтобы я её продолжала – две тысячи в месяц (рыночная цена приходящей уборщицы по нашему району). Использование общего холодильника – бесплатно, полка нижняя.
Внизу приписка: «Виктор, по твоей логике – взрослый человек сам себя обеспечивает. Я услышала. С сегодняшнего дня я обеспечиваю себя и детей. Ты – себя. Твой быт – в твоей комнате. Общее – по счёту. Если хочешь обсудить – я у себя».
Подпись: Лидия.
Дата: сегодняшняя.
Я перечитала листок. Исправила одну запятую. Положила на его стол, под лампу.
Потом я пошла в нашу общую спальню. Рубашки, носки, бельё, подушка, одеяло – всё перекочевало к нему в кабинет. Кровать в спальне теперь была только моя. Я застелила её бежевым покрывалом, которое пятнадцать лет лежало в шкафу, потому что Виктору не нравилось «ничего светлого, это непрактично».
В ванной я разделила полки. На верхних – мои вещи и детские. На нижней – его. Между ними провела линию цветным скотчем. Глупо, но наглядно.
На кухне сделала то же самое с холодильником. Нижняя полка – его. Я даже купила прозрачные пищевые контейнеры, чтобы было видно, где чьё. Я даже сжалилась и вернула пельмени в морозилку. Наклейка на его полке: «В». Наклейки на детских и моих: «Дети», «Мама».
К шести часам всё было готово. Я села на кухне, налила себе чай, положила две ложки сахара (обычно клала одну, экономила) и стала ждать.
Голова была чистая.
***
Виктор вернулся в семь двадцать. В прихожей поставил сумку, снял куртку, крикнул в никуда:
– Лид, я дома! Есть что поесть?
Из кухни я отозвалась:
– Привет. На твоей полке в холодильнике – пельмени. Кастрюля маленькая стоит на плите, твоя.
Пауза.
– Чего стоит?
– Твоя кастрюля. Я тебе её поставила.
Виктор зашёл на кухню. Посмотрел на плиту. На стол, где стояла моя кружка. На холодильник с наклейками.
– Лида, это что за цирк?
– Это не цирк. Это перестановка. У тебя в кабинете на столе записка, там всё объяснено. Почитай.
Он постоял секунду, потом пошёл в кабинет. Я слышала, как он идёт, как открывает дверь, как включает свет. Потом тишина. Минуту. Две. Три.
Вышел. Лицо красное.
– Лидия. Ты совсем?
– Нет, я в полном порядке. Ты мне одиннадцать лет говорил, что взрослые люди сами себя обеспечивают. Я долго думала и решила, что ты прав. Теперь я обеспечиваю себя и детей. Ты – себя. Это твоя идея, Витя. Я просто её применила.
– Но я тут живу!
– Это квартира моей матери, подарена мне до брака. Документы в сейфе. Можешь посмотреть, если забыл.
Он стоял посреди кухни с листком в руках. Потом поднял его выше и прочитал вслух, с издёвкой:
– «Стирка – четыреста рублей». Ты серьёзно?
– Абсолютно. Или стирай сам. Порошок на твоей полке в ванной я не поставила, купишь свой.
– Лида, у нас дети!
– У нас дети. Их обеспечиваю я. Как ты и хотел. Кирилл пойдёт на курсы программирования – я нашла другой вариант, дешевле. Вера получит ботинки на следующей неделе, я уже присмотрела. Всё под контролем. Ты можешь не беспокоиться. Это же не твоя зона.
– А если я не согласен?!
– С чем именно ты не согласен, Витя? С тем, что взрослый сам себя обеспечивает? Или с тем, что это применимо и к тебе тоже?
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
– Ты со мной развестись хочешь?
– Пока нет. Пока я просто применяю твою же логику. Если захочешь развестись – скажи, Рая подскажет мне хорошего специалиста.
Виктор бросил листок на стол. Листок спланировал на пол. Он не стал поднимать.
– Ты ещё пожалеешь. У меня есть то, о чём ты не знаешь. Про твою сестру. Про всё.
Он развернулся и ушёл в кабинет. Хлопнул дверью так, что на холодильнике звякнули магниты.
Я подняла листок с пола. Положила обратно на стол. Допила чай.
Про какую сестру? У меня нет сестры. Я единственный ребёнок у матери.
Я не стала об этом думать. Сегодня – нельзя.
***
Прошло три недели.
Виктор живёт в кабинете. Ест пельмени – он научился их варить, оказалось, это не так сложно. Стирает в тазу – я не вру, он правда купил себе пластиковый таз в хозяйственном и стирает по воскресеньям, я слышу, как он плещется в ванной. Коммуналку свою оплатил, пять пятьсот, перевёл мне на карту первого числа с подписью «по счёту».
Из кабинета теперь редко слышна музыка. Катушки пылятся. Чёрная коробка с золотыми ручками стоит на полке – он её не включает, не хочет, чтобы я слышала.
Кирилл записался на курсы. Я нашла онлайн-школу за девять тысяч в месяц – потянула. Вера получила новые ботинки, коричневые, на шнурках, ей нравятся.
Две недели назад Виктор подал на развод. Через юриста. Бумагу принесли мне на работу. Я расписалась. Рая меня ведёт.
А ещё неделю назад пришло письмо. Настоящее, бумажное, в конверте с маркой. Обратный адрес – Калуга, Татьяна Борисовна. Моя свекровь. Мы не виделись четыре года.
Письмо было короткое.
«Лида, здравствуй. Витя мне позвонил, рассказал, как ты с ним поступила. Ругал тебя сильно. А я послушала и думаю – почему ты так долго терпела.
Отец Вити, Семён мой, жил точно так же. Своё – себе, а я с двумя детьми крутилась на полставки в библиотеке. Я тоже когда-то нашла у него в столе его настоящую зарплату – в три раза больше моей. Я тогда поплакала и промолчала. Всю жизнь молчала. А ты – не промолчала, и правильно.
Я Вите так и сказала по телефону: сынок, ты в отца. А отец твой был подлым и таким остался, сколько я с ним жила. Прости, что я тебе это пишу только сейчас. Раньше боялась, что разрушу вашу семью. А теперь вижу – нечего разрушать, всё разрушил он сам.
Про сестру твою старшую, Татьяну, он тебе сам сказал, я так поняла. Я Вите рассказывала один раз по глупости. Твоя мать, когда ей было восемнадцать, родила девочку и отдала её в дом ребёнка, потому что отец девочки сбежал, а родители маму из дома выгнали. Твоя мать мне это рассказала лет пятнадцать назад, по секрету, под чай. Ну и я сболтнула ему, каюсь. Витя это запомнил и приберёг. Хотел тебя этим ударить, ранить.
Прости его, дурака, и меня заодно. Обнимаю тебя. Татьяна Борисовна».
Я прочитала письмо дважды. Потом позвонила маме. Мама молчала в трубку секунд десять.
– Лида, это было в семьдесят третьем, я тебе не говорила, потому что ты бы спрашивала, а мне было больно. Её зовут Татьяна. Я её искала потом, нашла, мы с ней переписываемся два раза в год. Прости, доча.
Я сказала, что прощаю. И положила трубку.
Вот и вся «страшная тайна», которой Виктор хотел меня ударить. Чужая боль моей матери, которую он подобрал, как камень на дороге, и приберёг – на всякий случай.
***
Вчера Кирилл пришёл с курсов, сел на кухне, достал ноутбук.
– Мам, смотри, я первую программу написал. Считает сдачу в магазине.
Я смотрела на экран, где бежали строчки, и не понимала в них ничего, но понимала главное: ему семнадцать лет, у него горят глаза, и он считает сдачу.
Вера пришла из школы, ботинки на ногах удобные, она попрыгала нарочно перед зеркалом в прихожей – показала мне, что всё отлично.
Из кабинета не доносилось ни звука.
Я поставила чайник, достала три кружки. Три, не четыре.
Он подал на развод. Я не отговаривала.
Это моя победа или моё поражение? Можно ли отвечать человеку его же философией, или это уже подлость?