Марина отжала серую тряпку так, что побелели костяшки. Прошлась вдоль плинтуса — там вечно собиралась пыль, а Галина Петровна любила проверять именно углы. Через полчаса свекровь вернётся. Если на паркете останется хоть один мутный развод, вечер начнётся с привычного вздоха: «Я, конечно, придираться не хочу, Мариночка, но…»
Семь лет. Семь чёртовых лет она намывала этот чужой паркет.
Телефон тренькнул на подоконнике. Андрей: «Едем с мамой. Были у юриста. Скоро будем».
У какого юриста? В субботу в одиннадцать они должны ехать в Бутово, смотреть двушку на первом этаже. Пятьдесят три квадрата. Они же наконец накопили на первый взнос. Вчера ещё Андрей сам звонил риелтору.
Галина Петровна зашла в прихожую первой. Андрей шмыгнул мимо неё прямо в ванную — мыть руки. Этот манёвр Марина знала наизусть. Если муж с порога прячется в ванной, значит, сейчас мамочка будет вещать, а он будет отсиживаться.
— Чайник включи, — бросила свекровь, стягивая пальто. — Разговор есть.
Марина послушно ткнула кнопку чайника. Не спросила, о чём разговор. Сейчас сами вывалят.
Галина Петровна села на своё любимое место у батареи. Андрей вылез из ванной и пристроился рядом с матерью, пряча глаза в столешницу. Не рядом с женой. Это тоже был знак.
— В общем так, — свекровь разгладила скатерть. — Были у нотариуса. Квартиру я переписываю на Андрюшу.
Марина замерла с чашками в руках. Переписывает? То есть всё? Они тут хозяева? Можно будет выкинуть этот жуткий ковёр из коридора?
— Это же… здорово, — выдохнула она и тут же осеклась.
— По договору дарения, — веско уточнила Галина Петровна. — В совместно нажитое она не войдёт. И с обременением. С правом моего пожизненного проживания. Чтобы без глупостей.
Радость свернулась в желудке в тугой комок. Значит, ничего не поменяется. Галина Петровна останется в своей комнате. Со своими правилами. Навсегда.
— Подожди, — Марина посмотрела на мужа. — А как же Бутово? Мы же в субботу на просмотр…
Андрей принялся ожесточённо тереть переносицу.
— Мам, давай потом… — пробормотал он.
— Нет, мы договорим сейчас. — Свекровь сложила руки лодочкой. — Никакого Бутова не будет, Марина. Ни в субботу, ни вообще. Потому что денег на первый взнос у вас нет.
— Как нет? Я же каждый месяц тебе на накопительный счёт переводила! — Марина вцепилась в край стола. — Ты позавчера говорил, что там почти два миллиона!
— Говорил, — безжалостно отрезала Галина Петровна. — А на деле там сто сорок тысяч. Я проверяла, у меня доверенность на его счета ещё с двадцатого года. Мариночка, ты только не истери. Лучше спроси у мужа, куда делись ваши денежки.
Марина уставилась на Андрея. Он смотрел в пустую чашку.
— Андрей? Где деньги?
— Марин, ну там… так вышло, история сложная…
— Два года назад Андрюша взял у меня миллион двести, — спокойно, как о погоде, сообщила Галина Петровна. — На свой этот… автосервис. Помнишь?
Марина помнила. Андрей тогда месяц ходил окрылённый, а потом вдруг сник и сказал, что «не срослось».
— Деньги он потерял. Друг его обманул и свалил, — вздохнула свекровь. — А миллион двести — мои. Накопления за всю жизнь. Мы тогда всё у нотариуса оформили. Договор займа. И вот два года сын мне этот долг отдаёт. По графику.
В кухне стало очень тихо. Только чайник шумел.
Два года. Два года Марина ходила в старом пуховике. Сдавала зимние сапоги в ремонт, чтобы не покупать новые. Выискивала жёлтые ценники. Откладывала каждую премию. А муж брал эти деньги и тихонько носил маме в соседнюю комнату?
— То есть… мы не копили? — голос Марины вдруг стал чужим, тонким. — Ты отдавал ей мои деньги?
— Это ваши общие деньги, — поправила свекровь, отпивая чай. — Он мужчина. Он распорядился.
— Он распорядился, не спросив меня! Он мне врал два года! Каждый день в глаза смотрел и говорил: потерпи, скоро своё купим!
— Ой, не делай трагедию. Врал, чтоб ты мозг ему не пилила. В семье так бывает. Муж решает, жена поддерживает. А пока вы в моей квартире — всё будет так, как я скажу.
Утром всё было как обычно. Галина Петровна намазывала масло на хлеб. Андрею отрезала толстый кусок докторской. Марине — нет. «Тебе за фигурой следить надо», как обычно.
— Мариночка, ты только лицо не криви, — вдруг сказала свекровь, слизывая масло с ножа. — Ты пойми, квартира теперь Андрюшина. Дарственная. При разводе ты на неё прав не имеешь.
— Мам… — опять пискнул Андрей.
— Сиди, я объясняю расклад. Квартира останется в семье. А ты, Марина, к семье не относишься. Ты — приставка к сыну. Пока жена — живёшь. Перестанешь быть женой — соберёшь чемоданчик. Понимаешь?
Марина положила ложку. Хлеб в горло не лез.
— Я приставка.
— Ну а кто? — искренне удивилась Галина Петровна. — Муж — это стержень. Сегодня ты, завтра другая. А квартира и мать — одни. Ты тут семь лет на птичьих правах, а я сорок лет жизнь строила. Угадай, чьи правила тут останутся.
Марина вышла на улицу. Воздух был ледяной, мартовский, ветер дул прямо с реки. Она достала телефон. Пальцы не слушались.
— Рит?
— Чего в такую рань? Случилось что? — голос сестры был хриплым со сна.
Марина вывалила всё. Прямо на ходу, глотая слова. Про миллион двести, про нотариуса, про пустой счёт и про «приставку».
Рита в трубке долго молчала. Потом громко выдохнула:
— Да твою мать.
— Рит, он мои декрет… премии мои…
— Марин, какие общие деньги? Он тебя доил. Два года жил за твой счёт, жрал то, что ты по акциям выискивала, и мамочке долг гасил. Это кидалово. Чистое семейное кидалово. И мамуля его с нотариальным договором — это просто пять баллов. Значит, сыночку не доверяла, подстраховалась.
Марина остановилась у перехода. Люди шли мимо, толкались.
— Рит, мне страшно. Мне идти некуда. Семь лет коту под хвост.
— Забей на эти семь лет. Следующие семь тоже ей полы намывать будешь? Собирай манатки и чеши ко мне. Перекантуешься в маленькой комнате. Там тесно, зато ни одной Галины Петровны в радиусе ста метров.
Вечером Марина вытащила из-под кровати старую спортивную сумку. Ту самую, с которой переезжала.
Андрей замялся в дверях.
— Ты чего?
— Вещи собираю.
— Марин, ну хорош. Ну мама ляпнула лишнего, я понимаю. Но это же не повод…
Марина швырнула в сумку свитер.
— Ляпнула? Повод — это миллион двести, про которые ты молчал. Я зимние сапоги не покупала, Андрюш. Я думала, мы на первый взнос копим.
— Ну а как я должен был сказать?! — вдруг вскинулся он. — «Марин, я спустил деньги»? Ты б меня сожрала!
— Зато мама не сожрала. Под расписку.
Он сдулся.
— Марин, ну куда ты пойдёшь на ночь глядя. Это ненормально. Мы же семь лет вместе.
— Мы закончились два года назад. Просто я не знала.
Из кухни донеслось:
— Андрюша! Ужин стынет! Курица засохнет!
Марина застегнула молнию. Последний раз оглядела комнату. Ничего своего. Даже шторы — не её. Она хотела поменять на светлые, но Галина Петровна тогда поджала губы: «Эти ещё хорошие».
Она надела куртку. Положила ключи на тумбочку в коридоре. Сверху на салфетку, чтобы не звякнули. Как Галина Петровна любила.
Свекровь вышла с половником в руке.
— Это куда это мы намылились? Обиделась на правду?
— Ухожу жить.
— Скатертью дорога. Думаешь, он за тобой побежит? Да кому ты нужна. Квартира у него есть, зарплата белая, не пьёт, не бьёт. Завтра же другую найдем, покладистую. Любая на твоё место…
— Любая — пусть и живёт. Место освободилось.
Дверь захлопнулась.
В вагоне метро было душно. Пахло мокрыми куртками. Марина держалась за поручень и смотрела в чёрное окно. Странное чувство — твоя жизнь только что треснула по швам, а вокруг обычный вечерний час пик.
Телефон завибрировал.
Андрей: «Марин, ну вернись. Мама погорячилась. Ей плохо. Она плачет».
Марина усмехнулась. Плачет. За семь лет Галина Петровна ни разу не плакала. Это был особый вид слёз — чтобы сын побежал возвращать сбежавшую прислугу.
Она набрала: «Заявление на развод подам на неделе. Остальные вещи выброси».
Андрей: «Ты разрушаешь семью из-за гордости! Какой развод?»
Марина нажала «Заблокировать».
У Риты в квартире пахло жареной картошкой. Комнатушка метров восемь, половину занимает продавленный диван, стол, шкаф. На подоконнике — кривой кактус в горшке с надписью «Не поливай меня, я и так всё переживу».
— Ну, заезжай, — Рита забрала у неё сумку. — Тесно, зато ты тут хозяйка. Хочешь — кактус выкини, хочешь — диван переставь. Твоя территория.
Марина села на диван. Пружина скрипнула.
— Рит. Я как дура. Семь лет.
— Семь лет — это не много, если они пустые. Ты там не жила, ты там пережидала. Приезжала ко мне — выдыхала. Уезжала обратно — сжималась.
— Мне кажется, я предавшая какая-то…
— Кого ты предала? Маминого сына? Который твоими деньгами свои косяки закрывал? Это не отношения, Марин. Это аренда без договора. Ешь давай. Завтра на работу.
Ночью Марина лежала на чужом скрипучем диване. Было жёстко. С улицы мигал жёлтый фонарь.
Она вспомнила, как Андрей прятался в ванной, пока мать объявляла приговор. Как свекровь отмеряла колбасу. Как она сама выискивала жёлтые ценники в «Пятерочке», чтобы быстрее накопить на квартиру. Которой не было.
Она потянулась и скинула одеяло. Никто не цыкнул из соседней комнаты, что она слишком громко ворочается.
Марина встала, пошла на крошечную кухню. Взяла чужую кружку, налила воды из-под крана. Выпила.
А потом просто поставила кружку на стол. Не помыла. Не вытерла раковину насухо губкой. Не задвинула стул идеально ровно по линии плитки.
Оставила так. И пошла спать.