Вера стояла у облупленной подъездной двери и никак не могла заставить себя приложить магнитный ключ к домофону. Четыре месяца назад она выходила отсюда с двумя пакетами маминых вещей — халат, стоптанные тапочки, тонометр, книжка с загнутым уголком. Думала, всё. Отпустило. Отстрелялась.
А вчера вечером позвонил Игорь. Голос бархатный, заботливый, как всегда.
— Верунь, надо встретиться. По квартире. Завтра к двум сможешь подъехать? Я там буду.
За тридцать с лишним лет Вера научилась считывать эти его интонации. Под ложечкой сразу засосало.
***
Игорь открыл сразу. Обнял крепко, по-братски, обдав запахом хорошего парфюма.
— Проходи. Я там чайник поставил.
В квартире пахло нежилым. Спёртым воздухом, пылью и ещё чем-то чужим. Четыре месяца постояла пустая — и всё, кончился дом, осталось «помещение». Вера прошла на кухню, машинально села на мамин табурет с продавленной мягкой сидушкой.
— Выглядишь уставшей, — Игорь налил кипяток в чашки. — Отдыхала вообще после всего этого?
— Да когда отдыхать-то. На работе завал, Катька с мужем опять с деньгами бьются... — Вера махнула рукой. — Ладно. Что за срочность?
Игорь сел напротив. Подвинул к себе кожаную папку.
— Вер, я тут с юристом консультировался. По наследству.
— С каким юристом? Зачем? Полгода пройдёт, пойдём к нотариусу, вступим пополам, как договаривались.
— В том и дело, Вер. Там нюансы есть.
Он достал из папки бумагу. Копию. Вера скользнула взглядом и сразу зацепилась за мамин почерк. Этот наклон влево, дурацкая завитушка у буквы «В».
— Это что?
— Завещание, — Игорь смотрел не на неё, а куда-то на солонку. — Мама оставила завещание.
На кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит холодильник. Четыре года Вера просила брата починить дверцу, чтобы не дребезжала. «В следующий приезд железобетонно сделаю, Верунь», — обещал он.
— Какое ещё завещание? — Вера взяла листок. Буквы плыли, но жирный рубленый текст посередине она выхватила мгновенно: «...завещаю квартиру по адресу... моему сыну Корнееву Игорю Владимировичу...»
Она тупо уставилась на брата.
— Это как вообще?
— Ну вот так. Мама так распорядилась.
— Игорь, она четыре года лежала! У неё после инсульта половина слов выпадала, она меня с тетей Зиной путала! Какое завещание?!
— Дата, Вер. Посмотри на дату. Две тысячи девятнадцатый год. За полгода до инсульта. Она была в полном уме.
Вера посмотрела. Действительно. Май девятнадцатого.
— Я ничего не понимаю.
— Я тоже сначала удивился, — голос у Игоря был ровный, спокойный, как у диктора новостей. — Но потом вспомнил одну вещь.
Он встал, открыл кран, сполоснул ложку.
— Помнишь, когда отец болел? Девятый год. Ему операция нужна была в Германии. Мы тогда деньги собирали.
— При чём тут отец? Десять лет прошло!
— При том. Я тогда продал свою долю в этой самой квартире. Родителям продал, чтобы отцу на лечение добавить. Восемьсот тысяч. Тогда это была цена хорошей машины.
— Так отец всё равно умер через месяц!
— Умер. Но мы пытались. А ты, — он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза, — тогда сказала, что денег у тебя нет.
— У меня и не было! Я только в ипотеку влезла, мы макароны пустые ели!
— Я тебя не виню, Вер. Просто констатирую факт. Я долю продал. Деньги отдал. Мама это помнила.
Вера почувствовала, как немеют пальцы. Она вцепилась обеими руками в край столешницы.
— То есть... ты хочешь сказать, что мама отписала тебе всю квартиру за те восемьсот тысяч?
— Не за деньги. За то, что я как сын сделал всё, что мог, когда прижало.
— А я, значит, не делала?! — голос сорвался на визг, горло стянуло спазмом. — Четыре года, Игорь! Тысяча четыреста дней! Я памперсы из-под неё тягала! Я пролежни мазями мазала, пока меня саму не тошнило от этого запаха! Я с работы уволилась, потому что она орала дурниной, если чужой человек подходил!
Игорь достал из кармана бумажную салфетку, положил на стол перед ней.
— Верунь. Я всё это понимаю. И я тебе благодарен по гроб жизни. Честно. Но, — он тяжело вздохнул, — уход за больной матерью — это одно. А квартира — это недвижимость. Серьёзный актив.
— Что?
— Ты за ней ходила, ты молодец. Но ты и жила в двух остановках отсюда. А я из Самары мотался. Думаешь, легко всё бросить, бизнес оставить и лететь по первому звонку?
— Ты приезжал раз в два месяца! — Вера ударила ладонью по столу. — Раз в два месяца на выходные! Торт привозил и апельсины!
— Я ещё и деньги переводил, если ты забыла.
— Пятнадцать тысяч! На лекарства и пелёнки уходило двадцать!
— Ты просила — я давал. Не надо ссориться, Вер. Есть закон, есть мамина воля. Значит, у неё были причины.
Вера смотрела на его чисто выбритое лицо, на идеальный воротничок рубашки. Четыре года назад, когда маму разбил инсульт, он прилетел на третий день. Постоял у кровати, погладил маму по здоровой руке. Сказал: «Верунь, ты же тут по месту, у тебя график гибкий. Справишься. А я деньгами помогу». И улетел делать дела.
А Вера осталась. Мыть, переворачивать, кормить с ложечки, слушать ночные стоны.
— Хорошо, — Вера сглотнула комок. — Я не прошу тебя отказываться от наследства. Давай продадим и разделим.
— Нет.
— Почему?
— Я эту квартиру Антону оставлю.
Антон. Сын Игоря. Двадцать шесть лет, айтишник, живёт в Москве. На похоронах стоял в стороне, брезгливо морщился и постоянно смотрел в айфон.
— Твоему Антону с его московской зарплатой эта хрущевка зачем упёрлась?!
— Он жениться думает. Сдавать будет, лишняя копейка в семью. Это мне решать, Вер. Моё имущество.
— А моей Катьке — ничего?! У неё Олега сократили, они вчетвером в моей однушке друг у друга на головах сидят! Я к маме на раскладушку переехала, чтобы им хоть как-то дышать можно было!
— При чём тут Катька и её безработный муж? Пусть Олег крутится, мужик он или кто?
— При том, что у тебя в Самаре трёшка, дом загородный и две машины! А мы копейки считаем!
— И что, мне теперь за то, что я зарабатывать умею, извиняться перед вами? — Игорь начал раздражаться. — Давай без пролетарской ненависти.
Он сел обратно, потёр переносицу.
— Давай трезво рассуждать. Ты за мамой ухаживала. Да. Но это был твой личный выбор.
— Выбор?! — Вера задохнулась.
— Ну да. Я тебе на второй год предлагал нанять круглосуточную сиделку. Я готов был её оплачивать. Половину точно. Помнишь?
Она помнила. Мама тогда вцепилась Вере в руку мёртвой хваткой и рыдала так, что давление улетело за двести. «Не отдавай меня чужим, Верочка, убьют они меня, не отдавай». И Вера отказалась от сиделки.
— Мама не хотела чужих!
— Вот именно. Ты пошла у неё на поводу. Решила тянуть сама. Тебе так было удобнее — жить рядом, всё контролировать, чувствовать себя святой мученицей.
— Удобнее?..
— Верунь, ну согласись. Ты взрослая баба. Могла сказать: мам, либо сиделка, либо я умываю руки. Но ты этого не сделала. Так какие ко мне претензии? — Игорь развёл руками. — Ты ухаживала, ты молодец. Но с чего ты взяла, что за это положена недвижимость? Ты что думала — за памперсы квартирой платят?
Вера встала. Ноги дрожали. Она молча вышла в коридор, заглянула в мамину спальню. Голая кровать без матраса. На комоде — пыльная фарфоровая балерина.
Тысяча четыреста дней. Ночные дежурства. Сорванная спина. Она ведь искренне верила, что так надо. Что это её долг. А мама в это время лежала чистая, накормленная, и точно знала, что квартира уже отписана сыночку.
— Вер, не психуй, — Игорь вышел следом. — Ну мы же родные люди. Единственные друг у друга остались. Мама, кстати, тогда, с деньгами на отца, так и сказала. «Ты, Игорёк, молодец. А Вера не смогла помочь. Но мы её простим».
— Простим? — Веру затрясло.
— Её слова, Вер. В её глазах я пожертвовал, а ты за свои макароны держалась.
— Ты пожертвовал долей, которую тебе эта же мама и подарила! А теперь забираешь мою половину! И смеешь говорить, что мы родные люди?!
Вера схватила куртку, дёрнула входную дверь и выскочила на лестничную клетку, даже не застегнув молнию.
***
До дома она доехала на автопилоте. Села на лавку у своего подъезда, набрала Катьке.
— Катюш. Выйди в коридор, чтоб дети не слышали. Проблема у нас.
Она пересказала разговор. Сухо, отрывисто. Если начать реветь — сердце выскочит.
На том конце долго молчали. Потом Катька тихо, с ненавистью сказала:
— То есть дядя Игорь нас просто кинул.
— Формально всё по закону, Кать. Завещание.
— Мам, это называется кинул. Красиво, с бумажками, но кинул. Надо к юристу. Баба Нина со второго этажа судилась недавно, у неё адвокат толковый.
Юрист, Артём Сергеевич, принимал в душном офисе на цокольном этаже. Долго листал копию завещания, щурился.
— Дееспособна была на момент подписания?
— Да. Инсульт через полгода долбанул.
— Плохо. Обязательная доля вам не светит. Пятьдесят четыре года — не пенсионерка, инвалидности нет.
— И что, всё? Брат забирает, а я умываюсь?
— Есть один муторный путь, — юрист откинулся на спинку скрипучего кресла. — Иск о взыскании неосновательного обогащения или компенсации расходов на уход за наследодателем. Суть такая: вы выполняли работу сиделки, тратили свои деньги, наследник свои обязанности не исполнял. Будем трясти с него компенсацию.
— Это реально?
— Шансы пятьдесят на пятьдесят. Суды такие дела не любят. Готовьтесь: это минимум год. Нервы вымотают все. Чеки сохранили? Соседей приведёте?
— Соседей приведу. Чеки... часть есть. В приложении аптеки посмотрю.
— Ну давайте пробовать. Но предупреждаю: брата вы после этого потеряете насовсем.
Вера усмехнулась. Брат закончился там, на кухне, когда спросил про памперсы.
***
Вечером дома Вера рассказала всё дочери. Катька, укладывавшая младшего, вышла на кухню, тяжело опустилась на табуретку. Под глазами синяки от недосыпа.
— Мам... а я вот не понимаю. Бабушка же видела, как ты тут пластаешься. Как ты спишь по три часа. И знала, что всё дяде Игорю отписала. Как она могла?
— Не знаю, Кать.
— Она же тебя любила вроде.
— Видимо, Игоря она любила больше. Сыночек. Успешный. Гордость. А я так, обслуживающий персонал при ипотеке.
Катька подошла, обхватила Веру за плечи, уткнулась носом в макушку. И Вера впервые за этот день заплакала — зло, горько, беззвучно.
***
Суд длился одиннадцать месяцев. Это был липкий, унизительный ад.
Вера носила в суд распечатки из аптек на пелёнки, мази от пролежней, шприцы. Соседка баба Нина рассказывала судье, как Вера на себе таскала маму мыть.
Игорь нанял хорошего адвоката. Сам приезжал дважды. Привёз жену Ларису, которая с трагичным лицом вещала, как они «душой болели за Марину Николаевну, но злая сестра никого не пускала на порог». Притащил какого-то троюродного дядю, который вспомнил, как Игорь давал деньги в 2009-м. Судья дядю оборвала.
На последнем заседании Игорь смотрел на Веру с неприкрытой брезгливостью. Как на бомжиху, укравшую у него кошелёк.
В апреле суд вынес решение: иск удовлетворить частично. Взыскать с Корнеева И.В. в пользу истца 780 000 рублей в качестве компенсации расходов на уход.
***
Деньги упали на карту через две недели. Без звонка, без комментариев. Просто безликое зачисление по исполнительному листу.
А вечером позвонила Лариса. Голос ледяной, высокомерный.
— Хочу, чтобы вы знали, Вера. Вы разрушили семью. Игорь вас знать не желает. Антон в шоке от того, что его тётка оказалась такой стяжательницей. Отсудить деньги за родную мать — это дно.
Вера прижала телефон плечом к уху, вытирая со стола крошки. Усталость была такой бетонной, что даже злости не осталось.
— Лариса. Передай своему мужу. Если бы он тогда, на кухне, предложил мне хотя бы треть стоимости квартиры — я бы всё подписала без судов. По-семейному. Но он решил, что я обойдусь.
— Он вам ничего не должен был! Это мамина квартира!
— А теперь должен. И отдал. Прощайте.
Она сбросила вызов.
На кухню зашла Катька. В халате, с растрепанным хвостом.
— Деньги пришли?
— Угу. Почти восемьсот.
— И что теперь?
Вера посмотрела на дочь. На её сутулые плечи. На облупленный лак на ногтях.
— Там у меня на вкладе ещё двести тысяч лежало. Миллион есть. На первый взнос по новой ипотеке хватит. Будем искать вам двушку.
— Мам... это же твои деньги. За твои мучения.
— А я для кого мучилась, Кать? Не для Игоря же.
***
В конце мая Катька с семьей въезжали в новую квартиру. Двушка в спальном районе, окна на пустырь, серые обои от застройщика.
Вера приехала с утра. Возилась с тряпкой в коридоре, оттирая строительную пыль.
Из комнаты вылетел младший внук, Тёмка. С разбегу врезался Вере в колени.
— Баба! А у нас с братиком теперь своя комната! Дверь закрывается!
Вера погладила его по вихру.
В груди было пусто. Ни квартиры маминой больше нет, ни брата, ни иллюзий про безусловную родительскую любовь. Одно сплошное неосновательное обогащение.
Катька вышла из кухни, привалилась к косяку. Глаза красные, шальные.
— Мам. Мы тут так заживём... Спасибо тебе. Я до конца жизни не забуду.
— Воду иди выливай, не забудет она, — буркнула Вера.
Она сполоснула серую тряпку в ведре, выжала досуха и с силой провела по линолеуму. Строительная грязь стиралась тяжело, но под ней, по крайней мере, был чистый, твёрдый пол. Свой.