Сегодня утром я стоял на кухне и варил кофе. Шесть сорок пять. За окном ещё серо. На стуле лежала Эля — просто лежала, смотрела на меня и медленно моргала. Агонёк сидел на полу рядом и ждал. Он всегда так — терпеливо, тихо. Я взял расчёску и присел к нему. Каждое утро у нас так — пока кофе варится, я его расчёсываю. Он сидит с полуприкрытыми глазами от удовольствия. А я бормочу ему что-то вроде «какой же ты у нас сладенький», «красавчик ты наш». Хорошее начало дня, если подумать. А Эмма носилась где-то в коридоре, роняла что-то, потом замолчала. Потом снова затопала.
Я смотрел на всё это и думал: а зачем они мне вообще?
Нет, не в смысле «надоели». В смысле — правда зачем?
Когда-то всё было понятно
Кот в доме — это вопрос выживания. Мыши жрут зерно, кот жрёт мышей, все при делах. Чёткая система, никакой лирики. Кот не друг, не питомец — он сотрудник. Работник склада. Охранник периметра.
А потом у людей появились холодильники, пластиковые контейнеры и ультразвуковые отпугиватели грызунов. И коты как бы... остались. Никто их не выгнал. Они просто переехали с сеновала на диван и сделали вид, что так и было.
Мы это приняли.
Почему — вот вопрос.
Три кошки
У меня их трое. Все курильские бобтейлы — порода такая, с куцым хвостом, умным взглядом и характером, который сложно описать словами. Попробую.
Эля — мама. Ей пять лет, и она давно всё про всех поняла. Главная страсть её жизни — улица. Гулять выходим около семи вечера, а начинает ждать прогулки в пять. Садится под дверью — и ждёт. Два часа. И мяукает. Не громко, не требовательно — а вот так, противненько, занудно, на одной ноте. Мяу. Мяу. Мяу. Как будто зачитывает претензию вслух. Пункт за пунктом. Мы гуляем с ней на шлейке, как с собакой. Она это обожает. Жуёт травку, смотрит на птиц, и ходит с таким достоинством, будто это она меня выгуливает, а не я её.
Вечером, уже нагулявшись, она приходит, ложится рядом и подставляет живот. Это значит: всё, претензий нет, можешь чесать. Я чешу. Мы оба довольны.
Эмма — младшая. Это торнадо в кошачьем теле. Она врывается в комнату, прыгает на шкаф, падает, делает вид, что так и задумывалось, и несётся дальше. У Эммы много развлечений.
На стене у меня висят гитары. Несколько штук. Я ими дорожу. Эмма тоже к ним неравнодушна — правда, по своим причинам. Ночью она решает, что самое время на одну из них залезть. Зачем — непонятно. Может, высота привлекает. Может, эстетика. Но сначала — она предупреждает. Начинает жалобно мяукать у стены. Вот прямо так стоит и мяукает в сторону гитары. Предупреждает ли меня? Гитару? Саму себя? Неизвестно.
А потом — прыжок. И в ночной тишине раздаётся такое громкое «бррыньнь», все домашние конечно просыпаются от начавшегося концерта. Без объявления. В час ночи.
Ещё она освоила двери. Открытая дверь для Эммы — это не проход, это аттракцион. Она залезает прямо на полотно двери и сидит там. Прям по вертикальной поверхности. Сидит и смотрит сверху вниз с видом победителя. Но перед этим — снова мяукает. Жалобно, предупредительно. Как будто говорит: «Предупреждаю!!! Расходитесь все!!!».
Рядом с ней невозможно скучать. Физически невозможно — она не даст.
А потом есть Агонёк.
Он родился слепым. Просто так получилось — глаза есть, а видения нет. Он никогда не видел ни меня, ни Элю, ни Эмму, ни солнечного пятна на полу, за которым так любят греться кошки.
Но он знает, где я сижу. Всегда. Он входит в комнату, останавливается на секунду — и идёт прямо ко мне. Ни разу не промахнулся. Я не знаю, как он это делает — по звуку, по запаху, по каким-то своим внутренним картам. Он просто знает.
Так зачем мы их заводим
Я стал думать об этом серьёзно. Потому что ответ «ну, они милые» — это отговорка. «Люблю животных» — тоже не ответ. Это как сказать «люблю поесть» и думать, что объяснил гастрономические пристрастия.
Версия первая: нам нужно о ком-то заботиться.
Есть в этом что-то важное. Насыпать корм, поменять воду, отвезти к ветеринару, пристегнуть шлейку и выйти на улицу в любую погоду, потому что кто-то два часа просидел под дверью и занудно мяукал — и всё-таки заслужил. Расчесать утром, пока варится кофе, и пробормотать «красавец ты наш» в ответ на мурчание. Простые действия — и ты уже не просто существуешь, а нужен.
Версия вторая: нам нужно, чтобы кто-то был рядом. Без слов.
Кошка не спрашивает, как дела. Не даёт советов. Не говорит «я же говорил». Она просто — рядом. Эля ложится рядом и ждёт, пока почешешь животик. Агонёк приходит и молча укладывается на ноги. Даже Эмма — орущая, лазающая по дверям и гитарам Эмма — в какой-то момент просто сворачивается калачиком и засыпает рядом с тобой, как ни в чём не бывало.
И это иногда именно то, что нужно. Не разговор. Не объяснения. Просто живое существо рядом.
Версия третья, самая странная: может, мы хотим научиться чему-то у них?
Вот Агонёк. Он слепой. У него нет того, что есть у всех. И что? Он ест с аппетитом, мурчит с удовольствием, находит солнечное пятно на полу — не знаю как, но находит — и греется в нём. Он живёт без скидок на обстоятельства. Просто живёт.
А я? Я иногда хожу с кислой миной, потому что кофе остыл.
Вместо вывода
Кофе в то утро я всё-таки выпил. Эля лежала на стуле и ждала, когда я почешу ей живот. Агонёк лежал на полу у моих ног.
А Эмма с утра уже сидела на открытой двери. Молча. Смотрела сверху вниз. Перед этим, правда, предупредила — мяукнула пару раз в сторону двери. Как обычно.
Я сидел и думал: мы заводим кошек, чтобы о них заботиться. А они, кажется, приходят, чтобы присматривать за нами.
Просто никто из них об этом не говорит вслух.