Мы планировали этот отпуск полгода. С тех пор как я вышла замуж за Максима, два года назад, мы никуда не летали. Сначала не было денег — копили на свадьбу. Потом он сменил работу, потом я болела, потом снова он. А тут — Турция, море, отель «всё включено». Я сама выбрала, сама оплатила, сама упаковала чемоданы.
Максим только кивал. «Да, дорогая. Да, хорошо. Да, я рад».
За день до вылета, в пятницу вечером, я сидела на чемодане, пытаясь застегнуть молнию. Взяла слишком много платьев, но это же отпуск — хочется быть красивой. Максим сидел на диване, листал телефон. На экране мелькали какие-то фото, он иногда усмехался. Я спросила: «Что смешного?» Он ответил: «Да так, мама прислала».
Я не придала значения.
— Слушай, — сказал он через минуту, даже не поднимая головы. — Отпуск отменяется.
Я замерла. Рука застыла на молнии.
— В смысле?
— Мама звонила. У них на даче крыша потекла, надо помочь. Отец один не справится. Поедем к ним, поможем.
— Когда? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Завтра. Билеты в Турцию сдашь, я посмотрел, можно вернуть часть денег. А за выходные мы всё сделаем, и на следующей неделе я возьму отгулы.
Я встала с чемодана. Медленно, потому что ноги онемели. Встала и посмотрела на него. Он всё ещё листал телефон, не глядя на меня.
— Максим, мы полгода ждали этого отпуска. Я купила билеты, забронировала отель, взяла отгулы на работе. Моя начальница сказала, что в следующий раз отпуск только через год. Ты понимаешь?
— Ну и что? — он пожал плечами и оторвался от экрана. — Родители важнее. Они нам столько помогают.
— Чем они нам помогают? — я почувствовала, как голос начинает дрожать. — Твоя мама приезжает раз в месяц, переставляет мои кастрюли и говорит, что я не так готовлю. Твой папа дал нам десять тысяч на свадьбу и до сих пор это вспоминает. Это и есть помощь?
— Не смей, — Максим поднял голову, глаза потемнели. — Ты не имеешь права так говорить о моих родителях.
— А ты имеешь право отменять мой отпуск за день до вылета? — я уже не сдерживалась. — Ты спросил меня? Ты вообще когда-нибудь меня спрашиваешь?
— Я мужчина, я принимаю решения. Ты моя жена, ты должна подчиняться.
Я рассмеялась. Горько, почти истерично.
— Подчиняться? Мы в каком веке живём? Я работаю, я плачу за половину квартиры, я готовлю, убираю, стираю твои носки. И я должна ещё и подчиняться?
— Хватит, — он встал с дивана, бросил телефон на подушку. — Завтра в восемь утра выезжаем. Я сказал.
Он ушёл в спальню, хлопнув дверью так, что задребезжали чашки на кухне. Я осталась одна. Смотрю на чемодан, на пляжное платье, которое торчит из-под молнии. На столе лежали распечатки билетов: Москва- Анталья, вылет в десять утра. Я взяла их в руки, погладила шершавую бумагу. Там было написано: «Смирнова Ирина Андреевна, Смирнов Максим Сергеевич».
Я не спала всю ночь. Сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно на фонари. Пятый этаж, двор-колодец, где-то лаяла собака. Максим храпел в спальне. Иногда он ворочался, и храп прерывался, но потом снова набирал силу. Ему было всё равно. Он принял решение. А я — я должна подчиниться.
Я вспомнила нашу свадьбу. Как он смотрел на меня, как говорил: «Я буду тебя беречь». Как я верила. Как я переехала в его квартиру, как поменяла работу, как училась готовить борщ по его маминому рецепту. А она всё равно говорила: «Не тот, не так». Я терпела. Я думала: главное, чтобы он был рядом.
А он был рядом. Но по-своему.
В четыре утра я встала. Оделась тихо, чтобы не разбудить. Джинсы, футболка, кроссовки. Волосы собрала в хвост. Взяла маленький чемодан — тот, который берут в ручную кладь. Положила туда документы, деньги, купальник, пару футболок, зубную щётку. Всё.
Потом зашла в спальню. Максим спал на животе, разложив руки, лицо в подушку. Я постояла, посмотрела на него. Спокойное лицо, чуть приоткрытый рот, тёмные круги под глазами — он тоже устал на работе. Я почти пожалела его. Почти.
Но потом вспомнила его слова: «Ты должна подчиняться». И жалость прошла.
Я написала записку. Короткую.
«Максим, я улетаю в Турцию. Одна. Если хочешь — догоняй. Если нет — я пойму. Прости, но я не могу больше подчиняться. Твоя Ира».
Положила записку на тумбочку рядом с его телефоном. Взяла маленький чемодан, ключи от квартиры, вышла. Дверь закрыла бесшумно, даже замок не щёлкнул.
Лифт спускался долго. Я смотрела на своё отражение в зеркальной стене. Бледная, с синяками под глазами, но глаза горят. Впервые за два года. Впервые за два года я сделала то, что хотела я, а не кто-то другой.
На улице было свежо. Сентябрь, утро, фонари ещё горели. Я поймала такси, назвала адрес аэропорта. Водитель спросил: «Куда летим?» Я сказала: «На море». Он улыбнулся: «Хорошо вам отдохнуть».
Потом пошла на регистрацию. Штамп, посадочный, паспортный контроль. В зоне вылета я купила кофе и круассан. Села у окна, смотрела на взлётную полосу. Самолёты взлетали и садились, люди спешили, обнимались, прощались. Я чувствовала себя чужой среди них. Но эта чуждость была приятной. Я никому ничего не должна.
За десять минут до посадки включила телефон. Сорок семь пропущенных от Максима. Двадцать три сообщения. «Ты где?», «Ты с ума сошла?», «Вернись, мы поговорим», «Я люблю тебя, прости». Дальше я не читала. Просто выключила телефон и убрала в сумку.
Самолёт взлетел в десять ноль пять. Я сидела у окна, смотрела, как тает Москва в облаках. Сначала были видны дома, дороги, развязки. Потом всё скрылось за белой ватой. И стало тихо. Только гудели двигатели.
Я заплакала. Тихо, чтобы сосед не заметил. Слёзы текли по щекам, капали на джинсы. Я не вытирала. Пусть.
В Анталье было жарко. Тридцать два градуса, солнце, море. Я вышла из самолёта, и меня обдало влажным горячим воздухом. Пахло бензином и чем-то сладким — цветы, наверное. Я села в трансфер, доехала до отеля. По дороге смотрела на пальмы, на вывески на турецком, на людей в шортах и панамах. Всё было как в кино.
На ресепшене меня встретили с улыбкой. Молодой человек в белой рубашке сказал: «Добро пожаловать, мадам. Вас двое?»
— Нет, — сказала я. — Я одна.
Он не удивился. Видимо, такое бывает. Заполнил карточку, протянул ключ.
— Номер 408, вид на бассейн. Завтрак с семи до десяти. Обед с тринадцати до пятнадцати. Ужин с девятнадцати до двадцати одного. Хорошего отдыха.
Номер был маленький, но чистый. Белые стены, кондиционер, телевизор. На кровати лежало полотенце, сложенное лебедем. Я бросила чемодан, подошла к окну. Внизу плескались дети, смеялись взрослые. Всё было как в рекламе. Только без него.
Я включила телефон. Снова пропущенные, снова сообщения. Я не стала читать. Набрала маму.
— Мам, я в Турции. Одна.
— Что случилось? — голос у неё был встревоженный.
— Он хотел отменить отпуск, ехать к родителям на дачу. Крыша потекла. Я не согласилась.
Мама помолчала.
— Правильно сделала, — сказала она. — Давно пора. Отдыхай, не переживай. А он пусть сам разбирается.
— Ты не злишься?
— На что? На то, что ты захотела побыть счастливой? Никогда. Ты заслужила этот отпуск. Работаешь как лошадь, его ещё обслуживаешь. Пусть теперь он побегает.
Я заплакала. Снова. Стояла у окна, смотрела на море и плакала. Не от обиды, не от страха. От облегчения.
Первые три дня я не отвечала на звонки. Максим писал, я читала и удаляла. Он звонил маме, мама говорила: «Не знаю, где она. Отстань». Он звонил подругам, они тоже ничего не знали. Я была недоступна. Как будто исчезла.
Я загорала, плавала, читала книги. Познакомилась с девочками из Новосибирска — Леной и Светой. Они были в отпуске вдвоём, без мужей. Мы вместе ходили на экскурсии, пили вино, смеялись. Они не спрашивали, где мой муж. Видели, что мне лучше одной.
На четвёртый день я набрала Максима сама.
— Алло, — голос был хриплый, уставший.
— Максим, я не вернусь.
— Ир, ну зачем ты так? Я же из-за родителей. Они обиделись бы.
— А я не обиделась? — спросила я. — Ты даже не спросил меня. Ты просто сказал: «Отпуск отменяется». Как приказ.
— Я думал, ты поймёшь.
— Я поняла. Я поняла, что ты меня не слышишь. Что мои желания для тебя ничего не значат. Что я для тебя — приложение к твоей жизни.
В трубке повисла тишина. Я слышала его дыхание.
— Что ты предлагаешь? — спросил он.
— Ничего. Я отдыхаю. Дальше посмотрим.
Я положила трубку и пошла на пляж.
На шестой день он прилетел. Я узнала об этом, когда вернулась с ужина. Он был в мятой рубашке, небритый, с красными глазами.
— Ир, — он подошёл. — Я прилетел.
— Вижу, — я села в кресло, положила ногу на ногу. — Зачем?
— За тобой.
— Я не собираюсь возвращаться.
Он сел рядом. Вид у него был растерянный.
— Я дурак, — сказал он. — Я понял. Ты права. Я не должен был так.
— Что ты понял? — спросила я.
— Что я тебя не слышал. Что командовал. Что родители - это хорошо, но мы, это мы. Я люблю тебя. Я не хочу тебя терять.
Я смотрела на него и верила. Потому что хотела верить. Потому что два года не прошли даром. Потому что он прилетел с дурацким чемоданом, небритый и несчастный.
— Хорошо, — сказала я. — Осталось два дня. Поживём вместе. Посмотрим, что из этого выйдет.
Он улыбнулся. Обнял. Пахло от него потом и самолётом. И ещё чем-то родным, знакомым. Я не отстранилась.
Два дня прошли быстро. Мы гуляли по пляжу, ели мороженое, молчали. Много молчали. Не потому, что не о чем было говорить. Просто учились быть рядом без слов. Он держал меня за руку. Я не вырывала.
На обратном пути он спросил:
— Ир, а что будет, когда приедем?
— Я не знаю, — ответила я честно. — Всё зависит от тебя. И от меня. Если ты снова начнёшь командовать — я уйду. Если я снова начну молчать — ты уйдёшь. Давай не будем.
Он кивнул.
Дома нас ждали его родители. Сидели на кухне, пили чай. Мать Максима вскочила, увидев нас.
— Ирочка! А мы переживали. Максим нам всё рассказал. Ты прости его, дурака.
— Здравствуйте, — сказала я. — Я никого не виню. Но в следующий раз, когда у вас потечёт крыша, вызывайте мастеров. Мы не будем отменять отпуск.
Она открыла рот, закрыла. Посмотрела на сына. Тот развёл руками.
— Мам, она права. Мы сами по себе.
Отец крякнул, но промолчал. Видимо, понял, что спорить бесполезно.
Я прошла в спальню, открыла шкаф. Разобрала вещи. Маленький чемодан поставила на антресоли. Большой — туда же. До следующего отпуска.
Максим зашёл, сел на кровать.
— Ир, а ты меня ещё любишь?
— Люблю, — сказала я. — Но больше не буду терпеть. Запомни это.
Он кивнул. Подошёл, обнял.
— Я запомнил.
С тех пор прошло полгода. Мы не ссорились. Вернее, ссорились, но по-другому. Он спрашивает, я отвечаю. Я предлагаю, он слушает. Родители больше не лезут — видимо, поняли, что сын теперь на моей стороне.
А в следующем году мы полетим снова. Вдвоём. Потому что я теперь знаю: если захочу улететь одна — улечу. И он это знает.
И это главное.
Как вы думаете, правильно ли поступила Ира, что улетела одна, оставив мужа с чемоданом? Или стоило уступить, поехать к родителям, чтобы сохранить мир в семье?