Я узнала эту скатерть. Льняная, с вышитыми васильками по краю, я покупала её в Иванове, на фабрике, ещё когда Лёшке было двенадцать. Мы тогда ездили к тёте Нюре на похороны, и я, чтобы не выть в автобусе обратно, зашла в фабричный магазин при комбинате. Купила две скатерти и набор полотенец. Полотенца давно истёрлись, а скатерть - вот она. На фотографии в телефоне, на экране, который я держу двумя руками, потому что одной не получается. Пальцы не слушаются.
За столом, накрытым этой скатертью, сидели люди. Лёшка, Ира, дети. Маленькая Сонечка в бумажной короне, Кирюша с измазанным шоколадом подбородком. И женщина. На моём месте, у окна, где я всегда сидела, потому что мне дует от двери, а у окна батарея.
Женщину я не знала.
Мне шестьдесят три года, я тридцать один год отработала бухгалтером на мебельной фабрике «Рассвет», и я умею считать. Последний раз Лёшка звал меня на день рождения Сонечки два года назад. Потом - на Новый год, но как-то неуверенно, через голосовое сообщение, которое я переслушивала четыре раза, вылавливая интонацию. «Мам, ну если хочешь, приезжай, но у нас тесно будет, народу много». Я не поехала. Народу много - значит, я лишняя.
С тех пор приглашений не было.
Не то чтобы мы поссорились. Нет. Ссора — это когда кричат, хлопают дверьми, потом не разговаривают неделю, а потом кто-то звонит первый. У нас не так. У нас всё вежливо. Лёшка звонит по воскресеньям, в одиннадцать. Спрашивает, как давление, пила ли я таблетки, не течёт ли кран. Я отвечаю: давление сто тридцать на восемьдесят, таблетки пью, кран не течёт. Он говорит: ну и хорошо. Я говорю: ну и хорошо. Между «хорошо» и «хорошо» - тишина размером в целую жизнь.
Ира мне никогда не звонит. Раньше я думала, что это нормально. Невестки не обязаны звонить свекровям, это я понимаю, я сама не звонила Лёшкиной бабушке, маме Виталия, хотя та ждала. Я это знала и всё равно не звонила. Может быть, это наследственное. Может быть, это возвратное. То, что ты не дал, возвращается к тебе в той же упаковке, только адресат другой.
Фотографию выложила Ира. У неё открытый профиль, я иногда захожу, листаю. Не подписана - подписываться стыдно, будто подглядываю. Хотя я и подглядываю. Просто если не подписана, можно делать вид, что случайно зашла.
Двадцать три фотографии с дня рождения Кирюши. Ему исполнилось семь. Торт в виде машинки, свечи, серпантин. На четвёртой фотографии - общий стол. Я увеличила. Посчитала тарелки. Восемь. Салат оливье в моей старой салатнице, той самой, зелёной, с отбитым краем, которую я отдала Лёшке, когда они переехали. Пироги. Кажется, с капустой - Ира всегда делает с капустой, я научила, единственное, что она у меня переняла.
И эта женщина.
Ей на вид лет шестьдесят. Может, чуть меньше. Короткая стрижка, очки в красной оправе. Улыбается. Сонечка сидит у неё на коленях, и это видно по тому, как ребёнок привалился к ней спиной - не напряжённо, не из вежливости, а как к кому-то привычному, тёплому, своему. Дети так не прислоняются к чужим.
Я увеличила ещё. Экран расплылся. Вытерла глаза тыльной стороной ладони, подождала, увеличила снова.
На женщине был фартук. Полосатый, сине-белый, завязан на бант сзади. Значит, она не гостья. Гости не приходят в фартуках. Она помогала готовить. Она была на кухне, в их кухне, резала, мешала, накрывала. Расставляла мои тарелки по моей скатерти и клала приборы так, как кладут люди, которые знают, где в этом доме лежат приборы.
Я закрыла телефон. Положила экраном вниз на стол. Потом перевернула экраном вверх. Потом снова вниз.
Пошла на кухню, поставила чайник.
Чайник закипел, щёлкнул. Я стояла и смотрела, как он щёлкнул, и не двигалась. Пар поднимался к потолку, оседал на плитке мелкими каплями. Плитку я клала сама, пять лет назад, когда делала ремонт. Виталий к тому времени уже три года как умер, и я всё делала сама. Научилась. Плитка легла неровно, в углу есть щель, но я к ней привыкла. Ко всему привыкаешь, если достаточно долго смотреть.
Чай я так и не заварила.
Вернулась к телефону. Открыла снова. Перелистала все двадцать три фотографии. На девятой - Лёшка режет торт, и эта женщина стоит рядом, и он ей что-то говорит, повернув голову, и она смеётся. На четырнадцатой - она вытирает Кирюше рот салфеткой. На двадцатой - сидит на диване, Сонечка показывает ей рисунок. Рисунок я разглядеть не смогла, но по тому, как женщина наклонила голову, - внимательно, с интересом, - видно, что она не просто смотрит. Она видит.
Я подумала: может, это подруга Иры. Мать подруги. Коллега. Соседка. Кто-то случайный, кого позвали, потому что оказался рядом.
Но случайных людей не сажают у окна, где батарея.
Я позвонила Лёшке в среду. Не в воскресенье - в среду, в два часа дня, когда он на работе, и разговор будет короткий, потому что ему некогда, и можно будет спросить быстро, не растягивая.
– Лёш, у Кирюши день рождения был?
Пауза. Короткая, но я её услышала.
– Да, мам. В субботу отметили. Я тебе не сказал? Извини, закрутились.
Закрутились. Двадцать три фотографии, восемь тарелок, торт в виде машинки, серпантин - и закрутились.
– А кто это у вас на фотографии? Женщина в очках?
Пауза длиннее. Я считала секунды. Три.
– Это Вера Павловна. Ирина мама.
Я сказала: а. Он сказал: мам, мне надо бежать, созвонимся. Я сказала: конечно.
Ирина мама. Вера Павловна.
Я знала, что у Иры есть мать. Знала, что она живёт в Калуге. Знала, что они не очень ладили, Ира рассказывала в первые годы, когда ещё рассказывала. Что-то про контроль, про звонки по три раза в день, про то, что мать не одобряла Лёшку. Потом, видимо, одобрила. Или перестало иметь значение. Или Ира перестала рассказывать мне, а стала рассказывать ей.
Вера Павловна переехала в Москву. Это я поняла по фотографиям - не только с дня рождения, раньше тоже были, я просто не замечала. Или не хотела замечать. Вот она на прогулке с Сонечкой, октябрь, парк, жёлтые листья. Вот она забирает Кирюшу из школы - ранец, куртка, её рука на его плече. Вот - на кухне, в том самом фартуке, лепит что-то с детьми, мука на столе, и Сонечка смеётся, и мука у неё на носу.
Я пролистала Ирин профиль до апреля прошлого года. Сто сорок семь фотографий. Вера Павловна - на тридцати восьми. Я - ни на одной.
Закрыла телефон. Положила в ящик комода, под стопку носовых платков. Глупость, конечно. Через десять минут достала.
Вечером варила суп. Картофельный, с укропом, на одну тарелку. Раньше варила кастрюлю - Виталию, Лёшке, себе. Потом кастрюлю на двоих. Потом маленький ковшик. Ковшик алюминиевый, с чёрной ручкой, ему лет тридцать. Дно потемнело, но варит нормально.
Резала картошку и думала про место у окна. Глупое, в общем-то, место. Подоконник узкий, на нём стоял горшок с фиалкой, которую я подарила Ире на восьмое марта. Фиалка, наверное, давно засохла. Или не засохла. Может, Вера Павловна её поливает.
Я попыталась вспомнить, когда в последний раз сидела за тем столом. Получилось - позапрошлый Новый год. Тот самый, на который «тесно» и «народу много». Я тогда не поехала, а Лёшка не перезвонил. Не сказал: мам, ну что ты, приезжай, какое тесно, ты же мать. Не сказал. И я не поехала.
А до этого - день рождения Сонечки. Я привезла куклу, большую, в розовом платье. Сонечка сказала «спасибо» и отложила коробку. Потом я видела на фотографии, что Вера Павловна подарила ей набор для рисования, и Сонечка сидела с этим набором весь вечер. Рисовала. Может, тот самый рисунок, который потом показывала на диване.
Суп выкипел. Пришлось долить воды. Получился жидкий, невкусный. Я съела половину тарелки, вылила остальное.
Ночью лежала и думала. Не про обиду - обида это слово, а мне нужны были факты. Бухгалтер во мне считал. Лёшке сорок один. Женат восемнадцать лет. Двое детей. Трёхкомнатная квартира на Бутырской, ипотека выплачена. Я помогала с первым взносом, продала гараж Виталия. Это факт. Вера Павловна, вероятно, помогает иначе. Не деньгами - присутствием. Забирает из школы, сидит с детьми, лепит, гуляет, вытирает рот салфеткой.
Я живу в Мытищах. Электричка, потом метро, потом автобус. Полтора часа в одну сторону. Когда Сонечка родилась, я ездила каждую неделю. Потом - раз в две. Потом - раз в месяц. Потом Лёшка сказал: мам, не мотайся, тебе тяжело, мы сами справляемся. Я услышала «не мотайся» и не услышала «мы сами». А надо было наоборот.
Вера Павловна, должно быть, слышит правильные вещи.
Утром я встала, умылась, выпила таблетку от давления. Посмотрела в зеркало. Лицо обычное, моё. Морщины у губ, мешки под глазами - не выспалась. Волосы отросли, надо бы подстричь. Подумала: у Веры Павловны стрижка аккуратная, короткая. Очки в красной оправе. Я бы никогда не купила красную оправу. Мои - в серой, металлической, на резинке, чтобы не падали, когда наклоняюсь.
Может быть, дело в оправе. Может быть, дело в том, что красная оправа - это человек, который не боится быть заметным. А серая на резинке - это человек, который боится, что очки упадут.
Я позвонила подруге Тамаре. Тамара - бывшая коллега, мы вместе работали двадцать лет, она понимает меня без длинных предисловий.
– Тома, у тебя внуки к тебе ходят?
– Ходят. А что?
– Просто так.
Тамара помолчала. Она умеет молчать правильно - не давяще, а ожидающе.
– Нина, что случилось?
Я рассказала. Про фотографии, про скатерть, про Веру Павловну на моём месте у окна. Тамара слушала. Потом сказала:
– А ты звала?
Я не поняла.
– Что звала?
– Ты их к себе звала? На праздники, на выходные? Пирогов напекла, позвонила: приезжайте, я жду?
Я открыла рот и закрыла. Потому что нет. Не звала. Ждала, что позовут. Ждала, что Лёшка скажет: мам, приезжай. А сама - нет. Потому что вдруг откажут. Вдруг скажут: неудобно, далеко, тесно, народу много. Проще не звать, чем услышать отказ. Проще сидеть в Мытищах и листать фотографии.
– Нин, – сказала Тамара. – Ты ж бухгалтер. Посчитай. Сколько раз ты им звонила не в воскресенье?
Я посчитала. Один раз. В среду, два дня назад. За два года - один раз.
Тамара ничего больше не сказала. Не нужно было.
Я сидела на кухне, смотрела на ковшик с потемневшим дном и думала, что место за столом - это не стул и не батарея. Место за столом - это когда ты приходишь и садишься, и никто не удивляется, потому что ты тут всегда. А я не приходила. Я ждала, пока пригласят, и обижалась, что не приглашают, и не замечала, что сама закрыла дверь. Тихо, аккуратно, без хлопка. Так, что никто не услышал.
Вера Павловна, наверное, не ждала. Приехала из Калуги, сняла пальто, надела фартук, спросила: «Что резать?» И её пустили. Не потому что она лучше. А потому что она пришла.
Я достала телефон. Набрала Лёшку. Не в воскресенье, не в два часа дня, а в обычный четверг, в шесть вечера, когда он, наверное, едет с работы.
– Лёш. Я хочу приехать в субботу. Напеку пирогов. С яблоками, как ты любил. Сонечке привезу краски, ей ведь нравится рисовать?
Пауза. Но другая. Не та, в которой считаешь секунды.
– Мам. Приезжай.
Два слова. Я повторила их про себя, пока мыла ковшик. Приезжай. Не «если хочешь». Не «у нас тесно». Приезжай.
Вечером я достала из шкафа форму для пирога. Она стояла на верхней полке, за банками с вареньем, и покрылась тонким слоем пыли. Я протёрла её полотенцем. Полотенце было новое, не ивановское - те давно истёрлись.
Яблоки купила на рынке, у того самого узбека, который торгует двадцать лет на одном месте. Антоновка, кислая, для пирога - самое то. Пока выбирала, подумала: а ведь Вера Павловна, может быть, тоже печёт пироги. Может быть, даже лучше. У неё, наверное, и форма не пыльная, и яблоки она покупает заранее, и тесто ставит с вечера.
Но это её пироги. А у меня - мои. С антоновкой и корицей, как Лёшка любил в десять лет, и в двадцать, и, может быть, до сих пор любит, просто давно не пробовал, потому что я давно не пекла.
Пирог получился кривой. Один край поднялся выше другого, как моя плитка в ванной. Но пах правильно. Пах так, как должен пахнуть дом, в который возвращаются.
В субботу я надела серое пальто, взяла сумку с пирогом и красками, села в электричку. Полтора часа. Я смотрела в окно на пролетающие платформы и думала, что полтора часа - это не так уж много. Это один фильм. Одна серия сериала. Тридцать страниц книги. Ерунда, в общем. Непонятно, как эта ерунда выросла в два года молчания.
Дверь открыл Лёшка. Посмотрел на сумку, потом на меня.
– Пирог?
– С антоновкой.
Он посторонился. В прихожей пахло чем-то жареным и детским шампунем. Из комнаты выбежала Сонечка, увидела меня и остановилась. Не бросилась, не закричала «бабушка» - остановилась, разглядывая, как разглядывают кого-то, кого помнят, но не уверены, что узнают.
– Соня, это бабушка Нина, – сказал Лёшка.
Бабушка Нина. Не просто бабушка - бабушка Нина. Значит, есть другая бабушка, которая просто бабушка, без уточнений. Вера Павловна. Пожалуй, это было больнее всего - это уточнение, это имя после слова «бабушка», как фамилия после имени в официальном документе.
Но Сонечка подошла. Потрогала пуговицу на моём пальто. Пуговица была перламутровая, большая, и ей понравилось, как она блестит.
– Красивая.
– Хочешь, я тебе потом пришью такую на платье?
Она кивнула. И взяла меня за руку. Ладошка маленькая, тёплая, чуть липкая - конфета, наверное.
На кухне стояла Ира. И Вера Павловна. В том самом фартуке. Они обернулись одновременно, и я увидела, как Вера Павловна чуть отступила от плиты - не от испуга, от такта. Она знала, кто я. И я знала, кто она.
– Здравствуйте, – сказала я.
– Здравствуйте, Нина Михайловна, – сказала она. – А мы как раз чайник поставили. Лёша говорил, вы пирог везёте?
Я поставила сумку на стул. Достала пирог. Кривой, один край выше другого. Вера Павловна посмотрела на него и улыбнулась. Не снисходительно - по-настоящему.
– С антоновкой? Я по запаху чувствую. Обожаю антоновку.
Ира достала тарелки. Я посчитала машинально. Девять. На одну больше, чем на фотографии.
Моя тарелка стояла у окна, рядом с батареей. Сонечка забралась ко мне на колени, и я почувствовала, как она привалилась спиной - не напряжённо, не из вежливости, а как к кому-то, кого решила считать своим.
Скатерть была та самая. Льняная, с васильками. Пятно от свёклы, которое не отстиралось ещё при Виталии, - слева, ближе к краю. Я провела по нему пальцем. Ткань была мягкой, почти невесомой от многих стирок.
Пирог разрезали. Кирюша взял два куска. Вера Павловна - один, маленький, с краю, где пропеклось лучше всего.
Я сидела на своём месте и ела свой пирог, и понимала одну простую вещь, которую бухгалтер во мне должен был посчитать давно: место за столом не освобождают. Его занимают. Каждый раз заново, каждый пирог, каждый звонок не в воскресенье, каждая поездка в полтора часа, которые - ерунда, в общем-то, если не считать.
А я считала. Два года, четыре сезона, сто четыре воскресных звонка по три минуты. Итого - триста двенадцать минут. Пять часов двенадцать минут. Столько я потратила на сына за два года. Пять часов.
Пирог закончился. Кирюша попросил ещё. Я сказала: в следующий раз испеку два.
И впервые за два года «следующий раз» не повисло в воздухе, а упало на конкретный день. Суббота. Через неделю. Я приеду.