Квартал хранил молчание, как старый мафиозо на допросе — плотно сжав губы и глядя куда-то мимо, в точку на стене, где нет ничего, кроме теней. Алекс Мерфи ходил от двери к двери уже третий час, и каждый разговор заканчивался одинаково: вежливым, но непреклонным «ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю». Это была не просто неразговорчивость — это была стена, возведённая поколениями иммигрантов, которые усвоили, что закон — это нечто внешнее, чужеродное, а настоящие дела решаются внутри общины, за закрытыми ставнями, под запах томатного соуса и горького эспрессо.
Дождь на время прекратился, но небо оставалось низким и серым, словно кто-то натянул над городом старую простыню, сквозь которую сочился тусклый, безнадёжный свет. Алекс стоял на углу Виа-Италия и Четвёртой, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на вереницу старых кирпичных домов с облупившейся штукатуркой, железными пожарными лестницами и геранью на подоконниках — единственным ярким пятном в этом море серости.
Он только что вышел из пекарни «Panetteria Napoli», где та самая старуха за прилавком, пахнущая мукой и ванилью, на все его вопросы отвечала: «Марко? Бедный мальчик. Но я ничего не знаю, синьор детектив. Я пеку хлеб, а не сплетничаю». И при этом её глаза, тёмные и блестящие, как маслины, смотрели на него с таким выражением, словно она знала всё, но скорее проглотила бы собственный язык, чем произнесла хоть слово.
Рядом с пекарней, на складном стуле, прислонившись спиной к стене, сидел старик в плоской кепке — тот самый, что утром говорил о «шуме» в переулке. Алекс подошёл к нему, стараясь не выглядеть угрожающе. Старик даже не шевельнулся, только его глаза, выцветшие до цвета старого оливкового масла, медленно переместились на детектива.
— Синьор... — начал Алекс.
— Коррао, — перебил старик. — Джузеппе Коррао. И я уже сказал всё, что знаю. Шум. Шаги. Больше ничего.
— Синьор Коррао, я не спрашиваю вас о той ночи. Я спрашиваю о Марко Тонелли. Каким он был человеком?
Старик долго молчал, пожевывая губами, словно пробуя слова на вкус, прежде чем выпустить их наружу. Потом он медленно снял кепку, обнажив седую голову с редкими волосами, и протёр лоб несвежим платком.
— Человеком? — переспросил он, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Марко был... продуктом. Понимаете? Продуктом этой страны. Он родился здесь, но забыл, откуда пришли его предки. Забыл, что значит уважение. Что значит семья. Что значит честь. — Он снова замолчал, глядя куда-то вдаль, на серую стену противоположного дома. — Его бабка, упокой Господи её душу, была святой женщиной. Приехала сюда в двадцатых, одна, с ребёнком на руках. Работала, как проклятая, чтобы дать сыну образование. А тот сын, отец Марко, вырос и... ну, вы знаете, как это бывает. Деньги, лёгкая жизнь, плохая компания. Марко пошёл в него.
— Вы знали его бабушку?
— Знал. — В глазах старика мелькнуло что-то тёплое, но тут же погасло. — Её звали Мария-Грация. Из горной деревни на Сардинии, где традиции держатся крепче, чем скалы. Она была... как это сказать... уважаемой женщиной. К ней приходили за советом. За помощью. — Он осёкся, словно сказал лишнее, и снова замолчал.
Алекс почувствовал, как внутри у него что-то напряглось. Интуиция, отточенная на Аляске, звенела, как натянутая струна.
— За какой помощью, синьор Коррао?
Старик покачал головой, надел кепку и поднялся, опираясь на палку, которую Алекс только сейчас заметил — чёрную, полированную, с набалдашником в виде головы льва.
— Я старый человек, детектив. Я многое видел, но мало что помню. А то, что помню, лучше оставить в прошлом. Скажу только одно: Марко Тонелли был дурным человеком. Он торговал смертью детям. Он держал людей в подвале, как скот. Он осквернил память своей бабки и всего рода. И когда я услышал, что его нашли в переулке с проломленным затылком, я... — Он замолчал, глядя Алексу прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни страха, ни сожаления. — Я подумал: может, сама Смерть за ним пришла, как в старые времена.
Алекс замер. Что-то в этих словах, в том, как они были произнесены — спокойно, почти буднично, — заставило его сердце пропустить удар.
— Что вы имеете в виду? Какая смерть? Какие старые времена?
Но Джузеппе Коррао уже повернулся и медленно, опираясь на палку, зашагал прочь, вглубь переулка, где тени сгущались, несмотря на середину дня. Его фигура, сгорбленная, но всё ещё сохранявшая остатки былой силы, вскоре растворилась в сером сумраке, оставив Алекса стоять под моросящим дождём, который снова начал накрапывать, с чувством, что он только что коснулся края чего-то огромного и тёмного, скрытого под поверхностью этого тихого квартала.
«Сама Смерть за ним пришла, как в старые времена».
Он записал фразу в блокнот, обвёл её несколько раз, потом убрал блокнот в карман и пошёл дальше.
***
Следующими на очереди были подростки. Алекс нашёл их там, где и ожидал — в небольшом сквере за заброшенной католической школой, где стояли покосившиеся скамейки и ржавые качели, давно забытые городскими службами. Их было трое: двое парней лет шестнадцати-семнадцати и девушка, худая, с тёмными кругами под глазами и неестественно ярким блеском в зрачках — следы недосыпа или чего похуже. При виде Алекса они напряглись, как стая воробьёв, готовая вспорхнуть при малейшей опасности, но девушка, видимо, старшая в этой маленькой иерархии, осталась сидеть, и парни, поколебавшись, последовали её примеру.
— Полиция, — сказал Алекс, показывая значок. — Я не за вами. Мне нужно поговорить о Марко Тонелли.
Имя подействовало, как удар хлыста. Парень слева, светловолосый, с прыщавым лицом и бегающими глазами, дёрнулся. Второй, коренастый, с татуировкой паука на шее, сжал кулаки. Девушка же просто сплюнула на землю.
— А что о нём говорить? — её голос был хриплым, прокуренным. — Мертвее мёртвого.
— Ты его знала?
— Знала. — Она затянулась сигаретой, которую достала из пачки с яркой предупреждающей надписью о вреде курения, и выпустила дым в сторону. — Все его знали. Он был... как это сказать... злой. Не просто плохой, а именно злой. Ему нравилось, когда другим больно.
— Он продавал вам наркотики?
Девушка переглянулась с парнями. Светловолосый отвёл глаза, коренастый сплюнул.
— Продавал, — сказала она наконец. — Сначала давал попробовать бесплатно. Говорил: «Угощаю, друзья». А когда мы подсаживались, начинал требовать деньги. А денег не было. И тогда...
Она замолчала, затянулась глубже, словно сигарета могла заполнить пустоту внутри.
— Тогда что? — мягко спросил Алекс.
— Тогда он заставлял нас работать на него. — Это сказал светловолосый, не поднимая глаз. — Бегать с пакетами по адресам. Следить за конкурентами. Иногда... воровать. Один раз он заставил меня обчистить квартиру собственной бабушки. Я не хотел, но он... — Его голос сорвался.
— У него был подвал, — тихо добавила девушка. — Если кто-то не платил или отказывался работать, он запирал там. На день, на два. Без еды, без воды. В темноте. Там были крысы. Я слышала, как они шуршат. — Её передёрнуло, и впервые в её глазах мелькнул настоящий, животный страх, пробившийся сквозь броню напускного равнодушия.
Алекс почувствовал, как внутри у него закипает холодная ярость. Он видел много дерьма за годы службы, но такое — использование детей, ломание их жизней ради прибыли — всегда вызывало в нём желание найти виновного и сделать так, чтобы тот никогда больше не увидел солнечного света. Но Марко Тонелли уже был мёртв. Кто-то сделал это за него.
— Вы знаете, кто мог его убить? — спросил он, хотя уже догадывался об ответе.
Девушка горько усмехнулась.
— Да кто угодно. Его ненавидели все. И те, кому он продавал, и те, у кого он покупал, и те, кого он обманывал. У него был конфликт с каким-то большим человеком, я слышала. Вроде, Марко должен был ему кучу денег и пытался кинуть.
— Но вы не думаете, что это тот человек его убил?
Девушка пожала плечами.
— Не знаю. Но если бы это был тот человек, тело нашли бы в реке, с цементными ботинками, а не в переулке с дыркой в затылке. Большие люди любит, чтобы все знали, кто наказал. А тут... — Она задумалась. — Тут как-то тихо. Словно кто-то пришёл, сделал дело и ушёл, не оставив следа. Как призрак.
«Как Смерть», — мысленно закончил за неё Алекс.
Он задал ещё несколько вопросов — имена других жертв Тонелли, места, где тот обычно встречался с клиентами, — но девушка и парни больше ничего существенного не добавили. Уходя, он обернулся и увидел, как они сидят на скамейке под моросящим дождём, трое потерянных детей, которых сломал человек, уже получивший своё возмездие. И от этого зрелища легче не становилось.
***
Остаток дня Алекс провёл, обходя квартал, стучась в двери и получая всё те же уклончивые ответы. Владелец небольшого продуктового магазина, толстый лысеющий мужчина с вечной улыбкой, сказал, что Марко «иногда заходил за сигаретами». Хозяйка кафе «Рома», женщина с усталыми глазами и следами былой красоты, сказала, что Марко «был сложным человеком, но у каждого есть свои демоны». Молодой священник из церкви Святого Антония, единственный, кто говорил охотно, признался, что Марко несколько раз приходил на исповедь, но «я не могу раскрыть содержание, сын мой, даже полиции».
Поработав ногами, он решил, что пришло время заехать к Тициано Фабри. Его домишко, на окраине «Чесночного ущелья», был старым, как сам Тици, сгорбленным, с подслеповатыми окнами, облупившейся краской. Хозяин сидел на террасе в кресле-качалке, с ногами, прикрытыми пледом, и медленно покачивался, созерцая серость улиц Сиэтла.
- Привет, Тици! – Алекс поздоровался издалека, еще с подъездной дорожки, потому что знал, что старик всегда держит под пледом револьвер, прошлое не давало ему, как и Алексу, покоя.
- О, mia, Алекс! – голос старика дребезжал ненастроенным пианино. – Давненько ты не заходил в гости. Правда, я читаю газеты, и в курсе причин, так что не в обиде. Ты как обычно, по делу, или зашел проведать старика?
- К сожалению, по делу, Тици, ты ведь знаешь, у полиции мало выходных, а у меня – вообще нет. – Криво улыбнувшись, Алекс зацепил табурет, стоявший тут же, и присел поближе к старику. – Слышал про убийство Марко Тонелли?
- Мертвее мертвого. Мерзкий был тип. Наркотики, насилие, детей впутывал во всякое. Думаю, смерть забрала его по заслугам. Думаю, такие, как он, должны уходить, как он.
- Тици, это все равно убийство, заслуживает он того или нет, и я должен найти убийцу.
- Закон, закон… Где был этот закон, когда Марко подсадил на наркотики половину местных детей? Где был закон, когда он заставлял этих детей обворовывать своих родных? Cazzo di legge! – Старик разошелся не на шутку. Алекс еле успокоил его, после чего, задал еще несколько вопросов.
- Нет, Алекс, я не думаю, что к смерти Тонелли причастен Винсент Карузо. Тот работает по-другому. Цементные башмаки, дно реки, шепоток, чтобы все знали, что дон Карузо не прощает своих обид… Здесь этого нет. Подростки? Может быть, но такой удар, сильный, точный – тоже сомнительно. Даже не знаю, что тебе подсказать, да и в квартале слухи ходят один чуднее другого. Мол, сама смерть устала смотреть, что он творит, и забрала его.
«И тут смерть, которой надоел Тонелли.» Алекс задумался, вновь вспомнив глаза старухи с черно-белого снимка.
- Тици, а у Тонелли была бабушка?
- Святая женщина, травница, знахарка, знавал ее. Очень правильная, родом с Сардинии.
Не получив больше ничего нового, Алекс еще некоторое время посидел со стариком, пообщавшись на отвлеченные темы, а солнце медленно клонилось к закату.
Когда наступил вечер и серый день окончательно превратился в промозглые сумерки, а дождь усилился, превратив улицы в зеркала, отражающие размытые огни фонарей, Алекс вернулся к машине. Он промок до нитки, устал и чувствовал, как в висках пульсирует тупая боль — верный признак того, что он слишком долго был на ногах и слишком мало ел.
Он сел в «Форд», включил печку на полную мощность и достал блокнот. Пролистал записи. «Сама Смерть за ним пришла, как в старые времена». Слова Джузеппе Коррао не давали ему покоя. Что за «старые времена»? Что за «Смерть» с большой буквы? Старик явно имел в виду нечто конкретное, нечто, связанное с прошлым этого квартала, с традициями, которые привезли с собой иммигранты. Тици тоже говорил о Смерти, как о некоем одушевленном существе.
Он достал телефон, нашёл в контактах номер профессора Маркуса Хейла из Вашингтонского университета, специалиста по европейскому фольклору и истории иммиграции. Они познакомились несколько лет назад на каком-то скучном семинаре по криминальной антропологии, куда Алекса отправил Росс в наказание. Хейл оказался на удивление полезным — его знания о старых европейских обычаях, особенно связанных со смертью и правосудием, были глубоки и часто неожиданны.
Алекс набрал сообщение: «Профессор, мне нужна консультация. Тема: традиции, связанные со смертью и возмездием, у выходцев с Сардинии. Возможно, ритуальные убийства. Срочно. Мерфи».
Он нажал «отправить» и откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. Перед внутренним взором встала фотография бабушки Марко — суровая женщина в чёрном платке, с глазами, полными древнего знания. И слова, написанные в письме: «Не забывай, кто ты».
Марко Тонелли забыл. И кто-то напомнил ему. Самым жестоким и окончательным способом.
Внезапно Алекс почувствовал — не услышал, не увидел, а именно почувствовал, тем самым звериным чутьём, которое спасло ему жизнь на Аляске, — что за ним наблюдают. Он открыл глаза и посмотрел в боковое зеркало. На противоположной стороне улицы, у входа в тёмную арку, ведущую во внутренний двор, стояла фигура. Крупная, закутанная в длинное тёмное пальто, с широкополой шляпой, скрывающей лицо. Фигура не двигалась, просто стояла и смотрела в его сторону.
Алекс резко обернулся, выглянув в окно. Арка была пуста. Только дождь хлестал по булыжной мостовой, и где-то вдалеке завывала сирена.
— Чёрт, — пробормотал он, потирая глаза. — Надо выспаться.
Он завёл двигатель и вырулил на дорогу. Но ещё долго, уже подъезжая к своему дому, он не мог избавиться от ощущения, что тяжёлый, оценивающий взгляд следует за ним, как тень, отбрасываемая невидимым источником света. И где-то в глубине души он знал: это не паранойя. За ним действительно кто-то следит. Кто-то, кто ждёт. Кто-то, кто, возможно, знает больше о смерти Марко Тонелли, чем говорит.
Кто-то, кто, может быть, и есть та самая Смерть из старых времён.