Кольцо я сняла в тот же вечер, когда Шура мне все рассказала. Тянула с пальца, а оно не шло, приросло за столько лет, будто в кожу вплавилось. Крутила, мылом мазала, а потом рванула зло, до ссадины, и бросила в стеклянную банку на полке, где соль крупная хранилась. Думала, что навсегда.
А потом надела обратно. И вот это, может, была моя главная ошибка.
Мы с Егором жили в Талице, в доме, который еще его отец рубил. Дом крепкий, а жизнь – как повезет. Катька у нас рано уехала в город, только-только школу окончила, и мы остались вдвоем. Егор – мужик рукастый, плотник от Бога, наличники резал так, что с соседних деревень заказывали. Только руки у него были хороши для дерева, а для семьи не всегда.
Про Райку-продавщицу мне Шура рассказала под вечер через забор, между делом. Я тогда огород полола, руки в земле, спина гудела. Шура говорила тихо, оглядываясь на дорогу, а я смотрела на морковные грядки и думала: надо же, ровно посадила в этом году. Такая вот защита, думать про морковь, когда тебе жизнь ломают.
Шура ушла, а я еще долго стояла на коленях в борозде и выдергивала сорняки с корнем, зло, словно это не лебеда, а все, что у меня накопилось.
Прощение далось тяжело. Не буду врать, были и ночи без сна, и разговоры, от которых горло саднило наутро. Егор каялся. Стоял на крыльце, теребил мочку уха – у него привычка такая с молодости – и говорил, что бес попутал, что больше ни ногой. Я тогда заметила этот жест, но значения не придала. Мало ли, может, нервничает мужик.
Простила. Кольцо достала из банки с солью, протерла фартуком, надела. Палец к тому времени похудел, кольцо болталось, норовило соскользнуть. Вот ведь как бывает, и кольцо уже не то, и палец не тот, а все равно надеваешь, потому что без него рука голая и чужая.
Только прощение – штука хитрая. Ты вроде простила, а внутри что-то не срослось, как кость, которую неправильно сложили. Ходишь, живешь, а при каждом неловком движении ноет.
Егор после того, как я «простила», решил, что дело закрыто. Будто печать поставили и в папку убрали. Стал приходить поздно, от него пахло самогоном и чужим табаком, а на мои вопросы он отмахивался ладонью. Я огород тянула одна, он обещал грядки вскопать, да все «завтра» да «потом». Завтра не наступало.
Картошку сажала сама в холодной апрельской грязи, а Егор в это время стучал молотком в своей мастерской. Строил кому-то наличники за деньги, которые я потом видела только в виде пустых бутылок у забора.
А потом Шура рассказала мне, что все продолжается у Егора с Райкой. И началось…
– Клав, ну ты опять? Ты ж простила. Чего ворошить?
Сказал он это при Шуре прямо у калитки, когда я со двора воду несла. Два ведра на коромысле, спина мокрая. Шура глаза опустила, ей явно было стыдно за чужого мужа. А я поставила ведра на землю, медленно, аккуратно, чтобы не расплескать, и посмотрела на него.
– Я тебя простила, Егор, не для того, чтоб ты дальше об меня ноги вытирал. Прощение, оно не половик у порога.
Шура потом говорила, что Егор стоял с таким лицом, будто его холодной водой из колодца окатили. Ушел, не обернулся и калиткой хлопнул так, что петля разболталась.
А я подняла ведра и понесла дальше. Руки подрагивали, вода плескала на сапоги, но внутри было ясно и пусто, как после грозы, когда воздух еще сырой, но дышать уже легко.
Вечером, разбирая стирку, я вывернула карманы его рабочей куртки, привычка, от которой за столько лет не отучишься. Выпала мелочь, огрызок карандаша и платок. Не мой. Ситцевый, голубенький, с запахом дешевых духов, от которых в носу свербит. Я таких духов отродясь не покупала.
Платок я положила в карман фартука и ходила с ним весь следующий день, как с горячим углем. С утра стирала, потом варила обед, кормила кур, а голубой ситец все это время жег бедро сквозь ткань.
Можно было спросить напрямую. Но я уже знала ответ. Когда женщина находит чужой платок в кармане мужа, ей не надо быть следователем. Райкины духи я учуяла бы и через три стирки.
А тут приехала Тамара Ильинична. Свекровь моя, легка на помине, сухонькая, в черном платке, с палкой, на которую опиралась больше для вида, чем по нужде. Приехала на рейсовом из Ольховки, где жила одна в большом доме и ждала, когда сынок вернется.
Егор при матери преображался. Носил ей воду, подкладывал подушку на лавку, говорил «мамань» таким голосом, будто ему не под шестьдесят, а лет восемь.
Тамара Ильинична сидела за столом, пила чай из блюдца, дула на него и поглядывала на меня из-под платка так, точно я тут в гостях, а не она.
– Клавдия, ты вечно придумываешь. Мой Егорушка – золотой мужик, руки вон какие! И мастерскую поставил, и забор починил. А ты все ноешь. Баба должна терпеть, на то она и баба.
Егор рядом кивал, скромно опустив глаза, просто сама кротость. Я смотрела на него и вспоминала, как он вчера пришел в одиннадцатом часу, и от него пахло не только самогоном, но и теми духами, приторными, сладкими, как забродившее варенье.
Мне стало муторно. Тяжело, будто камень на грудь положили. Руки сами нашли карман фартука, пальцы сжали ситцевую ткань.
– Тамара Ильинична, – сказала я тихо, – вы правы, я вечно придумываю. Вот, к примеру, придумала, что это не мой платок.
Я достала платок, не спеша расправила его и положила на стол, прямо рядом с блюдцем. Голубой ситец на клеенке смотрелся нагло, как чужая баба в твоем доме.
– Это не мой, Тамара Ильинична. И не ваш. Может, у сына спросите, чей?
Егор побелел. Рука дернулась к уху, но замерла на полпути, точно он сам себя поймал. Тамара Ильинична посмотрела на платок, потом на сына, потом снова на платок. Встала, опираясь на палку, и пошла к двери. Молча. Даже чай не допила.
Егор выскочил за ней. Я слышала, как за стеной бубнил, объяснял, а свекровь молчала. Потом с улицы хлопнула дверца рейсового автобуса: Тамара Ильинична уехала, даже не попрощавшись ни с кем.
Я стояла у стола и смотрела на остывший чай в блюдце. Пальцы побаливали, оказывается, я так стиснула край стола, что ногти побелели. Но было во всем этом какое-то темное, нехорошее удовлетворение. Как когда нарыв вскроешь: больно, гадко, а знаешь, что по-другому не заживет.
Вечером Егор не пришел. Ночевал у соседа Михалыча, и я впервые за долгое время спала крепко, без снов. А через два дня Катька позвонила.
– Мама, папа звонил. Плакал. Говорил, что ты его из дома гонишь. Что придумываешь, ревнуешь на пустом месте. Мам, может, поговорите? Может, простишь? Он же старается, мастерскую вон поставил…
Катькин голос дрожал. Она повторяла слова Егора, и я узнавала их, как узнают чужой почерк на знакомой бумаге. «Придумываешь», «ревнуешь на пустом месте», «старается»… Все это были его обороты, его интонации, проросшие в Катькиной речи.
Вот что меня скрутило. Не платок, не Райка, не свекровкины поучения. А то, что Егор втянул дочь. Позвонил первым, наговорил свою правду, и теперь Катька, которая далеко, в городе, не видит ничего, повторяет за ним, как в детстве повторяла слова, которых не понимала.
– Катюш, – сказала я ровно, хотя горло перехватило, – я с папой поговорю. Ты не переживай.
Положила трубку. Села на табуретку у печки. Весна стояла ранняя, березы за окном уже зеленели, и ветер нес с реки запах сырой земли и талой воды. Красиво было. А у меня внутри было холодно и ясно, до самого дна.
Я посмотрела на кольцо. Оно сидело на пальце свободно, крутилось, и мне вдруг подумалось, а ведь я его уже давно ношу по привычке, не по смыслу. Как калоши в сухую погоду, вроде не мешают, а толку нет.
Егор пришел к вечеру. Вошел бочком, виноватый и одновременно уверенный: Катька ведь звонила, значит, дело на мази. Сел за стол, руки сложил перед собой аккуратненько.
– Клав, ну давай по-людски. Ну погорячились оба. Я же стараюсь, ты видишь. Мастерскую поставил, забор подновил. Ну было – и прошло, ей-богу. Больше ни-ни, вот те крест.
И потянулся к уху. Пальцы нашли мочку, сжали, потеребили привычно, бездумно, как всегда, когда он врал. Я этот жест видела сотню раз: когда он говорил, что задержался у Михалыча, когда обещал бросить пить, когда клялся, что с Райкой все кончено. Сотню раз, и каждый раз после этого жеста оказывалось вранье.
Я смотрела на его пальцы у мочки уха и понимала: вот оно. Не злость, не обида, а ясность. Такая, от которой плечи сами расправляются, а дыхание становится ровным и глубоким.
Я сделала вдох, медленный, через нос, и выдохнула.
Сняла кольцо. Оно соскользнуло легко, даже без мыла, будто тоже дозрело. Положила на стол перед Егором прямо на клеенку, рядом с хлебницей.
– Вот твое кольцо, Егор. Мастерскую забирай, ты строил, твое дело. А дом останется за мной. Я его своими руками подняла, пока ты по Райкам шатался. Полы перестилала, крыльцо чинила, печку перекладывала, мужиков нанимала за свои деньги, те, что с огорода выручала. Так что это все мое.
Он смотрел на кольцо и молчал.
– А жить, – продолжила я, – езжай к матери. Тамара Ильинична тебя всегда ждала. Вот и дождалась.
Егор встал, постоял немного, потом повернулся и вышел, не хлопнув дверью, тихо, словно из чужого дома.
Я посмотрела на палец, где кольцо оставило бледную полоску, и подумала: вот так, наверное, выглядит след от занозы, которую, наконец-то, вытащили. Больно еще, а уже не саднит.
За окном березы шумели, ветер усилился, и с реки потянуло свежестью. Весна входила в силу, земля просила рук, а руки у меня были свободны.
Лето пришло жаркое, сухое. Огород зазеленел, картошка поднялась дружно, помидоры в теплице завязались крупные, мясистые. Я вставала рано, работала дотемна и чувствовала себя так, словно сбросила зимнее пальто, в котором ходила не по сезону.
Егор жил у матери в Ольховке. По деревне говорили: не прижился, мастерскую так и не перевез, а без дела руки искали утешения в бутылке.
Тамара Ильинична ходила по соседкам с палочкой и жаловалась, что невестка выгнала сына, а он ведь золотой мужик, золотой, только никто не ценит. Соседки кивали, а потом, стоило свекрови уйти, крутили пальцем у виска.
Катька звонила каждое воскресенье. Про отца не заговаривала, видно, разобралась. К нему ездила в Ольховку раз в месяц, ко мне, правда, реже, но письма писала длинные, теплые, присылала городские гостинцы.
Кольцо лежало в банке на полке, где соль крупная. Туда же, куда и в первый раз я его положила. Только теперь доставать не собиралась.
А вы бы смогли простить по-настоящему, прожить с этим прощением бок о бок, а потом забрать его обратно, когда поняли, что вас обманули снова? Или раз простила, значит, навсегда, даже если тебя за д... держат?