– Я тут не гостья, – сказала Рита и поставила свою сумку прямо на бабушкину банкетку, обитую зеленым бархатом.
Я промолчала. Стояла в прихожей со связкой ключей в руке и смотрела, как золовка стягивает сапоги, не наклоняясь, а упираясь носком в задник. Как будто это самый обычный вечер, и она заходит к себе домой
В коридоре пахло ее духами, сладковатыми, густыми. Этот запах уже успел осесть на стены, на вешалку, на бабушкин коврик у порога, который я стирала каждую весну, аккуратно, руками, потому что машинка могла испортить бахрому.
Рита появилась в конце сентября, когда листья еще держались на ветках. С одним чемоданом и пакетом, из которого торчала ручка сковородки. Развод с мужем вышел нехорошим, квартира осталась ему. А Рите не досталось ничего, кроме этой сковородки и пары коробок с одеждой.
Артем попросил:
– Пусть поживет пока, ей тяжело.
Я, конечно, согласилась, потому что видела, как он крутит обручальное кольцо на пальце, когда нервничает, и знала, что отказ он примет молча, но запомнит.
Первую неделю Рита действительно вела себя тихо.
Спала на диване в гостиной, утром складывала белье, благодарила за завтрак и уходила гулять. Я расстелила ей новый комплект, тот, что берегла для гостей, синий, с тонкой полоской по краю. Поставила на тумбочку стакан и графин. Освободила одну полку в ванной, сдвинув свои кремы.
Потом что-то сместилось. Я не заметила, когда именно, потому что каждый шаг по отдельности казался мелочью. И только если бы кто-то сложил их в ряд, стало бы видно, куда это идет.
К середине октября Рита переставила кресло в гостиной к окну, потому что «тут светлее для чтения». Потом сменила шторы, а мои, бабушкины, с мелкими васильками, оказались свернуты на антресолях. Вместо них повисла серая ткань, плотная и тяжелая, как больничная простыня.
– Так современнее, – объяснила Рита, разглаживая складки.
Я молча сглотнула и пошла на кухню. На кухне она тоже хозяйничала: переложила специи, мою банку с лавровым листом засунула на верхнюю полку, куда я не дотягиваюсь без табуретки. А свои приправы расставила на уровне глаз, этикетками вперед, ровненько, по росту.
Полотенца в ванной тоже стали другими. Рита принесла свои, пушистые, бежевые, а мои старые убрала в шкаф.
– Твои можно для рук использовать, – бросила она мимоходом, и от этого тона у меня свело челюсть.
Но я промолчала, потому что ссориться из-за полотенец казалось мелочным.
Я возвращалась из типографии со спиной, ноющей от стоячей смены, с руками, пахнущими краской, и чувствовала в прихожей чужие духи. Каждый вечер. Рита не работала, «приходила в себя», целыми днями сидела в переставленном кресле. Листала телефон и звонила подругам через динамик, чужие голоса разносились по всей квартире.
Иногда я заходила на кухню перекусить после смены и обнаруживала грязные чашки на столе, крошки от печенья на моей разделочной доске. А еще был запах кофе, который Рита варила для себя в моей турке, хотя я просила пользоваться обычным чайником.
Однажды я пришла и увидела в прихожей следы от обуви.
– Это Лариса заходила, – бросила Рита, не отрываясь от телефона. – Мы чай попили.
Не спросила. Не предупредила. Просто привела кого-то в мой дом, как будто это было самым естественным на свете.
Через несколько дней я нашла на журнальном столике кружку со следами чужой помады. Потом обнаружила, что кто-то сидел на бабушкином стуле на кухне и оставил на обивке темное пятно.
Рита приводила людей, не ставя меня в известность, а когда я сказала об этом Артему, он отмахнулся.
– Ну а что такого? – сказал он, не поднимая глаз от тарелки и сутулясь за столом. – Ей же скучно одной весь день.
Вечером я сняла серые шторы и повесила обратно бабушкины с васильками. Встала на табуретку, потянулась, зацепила их за карниз. Ткань пахла антресолями и пылью. Но когда утренний свет прошел сквозь васильки, комната снова стала моей. Я стояла, придерживая край занавески, и дышала так глубоко, как не дышала уже давно.
Рита обнаружила это утром.
– Ты серьезно? – спросила она, заглядывая ко мне на кухню.
Серьги-кольца покачивались, каждое слово падало отчетливо и зло.
– Я специально подбирала, а ты как маленькая...
– Мне нравятся мои шторы, – ответила я, не обернулась и продолжила намазывать масло на хлеб.
Рита постояла, щелкнула замком сумки, как делала всегда, когда злилась, и вышла. Через полчаса я услышала, как она говорит по телефону, быстро и зло:
– Мам, ты бы видела, что тут творится. Приезжай, сама разберешься.
Я убрала крошки со стола и посмотрела на верхнюю полку шкафа. Там стояла старая папка с тиснением, бабушкина, в которой лежали документы на квартиру. Дарственная, оформленная задолго до свадьбы.
Я знала, что она там, знала точно, потому что каждый раз перед Новым годом перебирала эту папку и проверяла, все ли на месте. Потом отвела глаза и пошла на работу.
Зоя Федоровна приехала в субботу к обеду. Без звонка, разумеется. Вернее, Артему она позвонила. Я это поняла по его лицу утром, по тому, как он быстро убрал телефон и отвел взгляд. Мне же никто ничего не сказал.
Дверной звонок прозвучал ровно в час. На пороге стояла свекровь с пакетом, в котором лежали пироги с капустой и яйцом.
Она их пекла по одному рецепту уже столько времени, что тесто пахло одинаково во все времена года. Лицо у нее было такое, с каким приезжают наводить порядок: подбородок приподнят, очки чуть спущены на нос, чтобы смотреть поверх них.
– Здравствуй, Верочка, – сказала она, и этого «Верочка» хватило.
В нем было все: и снисхождение, и предупреждение, и уверенность, что сейчас все решится так, как она считает правильным.
Мы сели на кухне. Рита заняла стул у окна и сложила руки на коленях с видом человека, который уже знает правильный ответ. Зоя Федоровна устроилась напротив, расправила салфетку, положила перед собой руки. Артем привалился к дверному косяку, скрестил руки на груди, и я видела, как он крутит кольцо, привычно, по кругу, большим пальцем.
Свекровь начала издалека. Про семью, про то, что родная кровь важнее удобства, про то, что Рита сейчас на краю, ей нужна опора. Голос был мерный, убедительный, голос женщины, которая привыкла, что с ней соглашаются.
Она перечислила все, что сделала для Артема, как растила его одна после смерти мужа, как тянула двоих, как недосыпала. И из этого перечисления ясно следовало: Артем ей должен, а раз Артем должен, то и Вера должна.
Потом перешла к делу.
– Мне Рита рассказала, что ты шторы перевесила, – произнесла она ровным голосом, но так, будто я нарушила что-то почти священное. – Что за детский сад, Вера? Человеку и без того плохо, а ты из-за тряпки скандалишь.
– Это мои шторы, – сказала я.
– Ну и что? – Рита подалась вперед. – Я же не выбросила их, я убрала. Они старые, выцветшие. Мои были нормальные, нейтральные. Для всех удобные.
– Для всех, – повторила я.
Зоя Федоровна посмотрела на сына.
– Артем, ну скажи ей.
Артем перестал крутить кольцо. Я ждала. Мне казалось, что вот сейчас, именно сейчас он скажет что-то простое и правильное: что это наш дом с Верой, что Рита в гостях, что хватит. Что-то, от чего стало бы легче. Он посмотрел на меня, потом на мать, потом на сестру.
– Ну послушай, – сказал он, и по голосу было слышно, что он хочет, чтобы все это просто закончилось, неважно как. – Это ведь и мой дом тоже. А значит, и Ритин. Временно. Ну что тут такого?
И мой дом тоже. Он действительно так думал, я это видела. Не врал, не трусил, не уворачивался. Он искренне считал, что раз мы женаты, то все общее. Стены, потолок, бабушкины шторы, право решать, кто тут будет жить. Для него это было очевидно, как дышать.
Рита кивнула. Свекровь откинулась на стуле. А я сидела и смотрела на свои руки, сухие, с въевшимися пятнами типографской краски, которую не до конца отмывает даже хозяйственное мыло.
Горло сжалось, туго и больно, и я несколько раз сглотнула, прежде чем голос вышел ровным.
– Ты правда так думаешь? – спросила я Артема.
Он пожал плечами.
Я встала. Не сказав ни слова, прошла по коридору и закрылась в спальне. Впрочем, «закрылась» тут не совсем подходит, замка на двери не было, Рита сняла его на второй день, потому что он якобы ей мешал. Я легла на кровать и уставилась в потолок, где расползлось маленькое пятно, похожее на облако.
За стеной слышались голоса. Зоя Федоровна выговаривала Артему тихим напористым тоном. Рита звенела чашками. А потом стало тихо, и я поняла, что они пьют чай с пирогами, втроем, на моей кухне, за моим столом.
И никому из них не пришло в голову позвать меня, потому что для них все было просто. Семья есть семья, а я, получается, чужая, хотя стою у плиты каждый вечер. ПРОДОЛЖЕНИЕ (бесплатное)